Полковник Моравец был готов ко всему — и что его собеседник — адъютант какого-то большого чина СД, и что он может оказаться личным шифровальщиком Канариса, и что он — один из инструкторов Генлейна. но представить себе и сразу поверить, что пан Ворал не кто иной, как Пауль Тюммель, резидент немецкой военной разведки в Чехословакии, — этого полковник Моравец представить себе не мог. Он еще долго будет удивляться этой шокирующей истине. И окончательно поверит в нее лишь после того, как Тюммель будет разоблачен гестапо и казнен. А пока…
— Мой дорогой друг, простите, если задержал. — проговорил Моравец несколько громче обычного, потому что в тот момент, когда он протягивал Воралу конверт с деньгами, из-за поворота аллеи показалась инвалидная коляска с безногим стариком, которую катила немолодая женщина. Имитация инвалидности — это Моравец хорошо знал — отличное конспиративное прикрытие. Ворал тоже проводил глазами инвалида, и только когда коляска скрылась за платанами, ответил:
— Благодарю, но сегодня я не возьму от вас премию. Дело в том, что мне нужна ваша помощь. Вам, пан Франтишек, конечно, знакомо имя профессора Дворника. Не пугайтесь, — спешно добавил он, — мне тоже известно, что это человек близкий к президенту Бенешу. В данном случае меня не интересуют ни секреты президента, ни тайны профессора. Видите ли, не скрою, мы подсылали к Дворнику своего человека.
— Я знаю, — Ворал заметил, Моравец занервничал.
— Поздравляю вас, пан Франтишек. Пан профессор достоин знамени святого Вацлава. Наш работник ничего не смог сделать.
— Так что же вы хотите от меня? — Моравец невольно остановился, они оказались лицом друг к другу.
— Сущий пустяк, но для меня крайне важный. Нам теперь приходится перепроверять, достаточно л и добросовестен в работе с Дворником был наш работник. Не скрою, задание поручено мне. Предстоит очная ставка, обставленная как личная встреча. Чтобы не только профессор, но и наш человек не заподозрил проверки. Поэтому лучше всего провести очную ставку на квартире Дворника. Короче говоря, мне нужно, чтобы диалог профессора и его лондонского знакомца был хорошо слышен моим людям, записан на пленку и, разумеется, чтобы у моих людей было место в том же доме, где они будут слушать и записывать. Ваш конверт с премией я заберу в следующий раз. Таким образом, до встречи. Как всегда, вечером. Сегодня я выигрывал время, дело с Дворником меня торопит. Кстати, ваш инвалид… — Ворал поморщился.
— Инвалид? — искренне удивился Моравец. — А я думал, это ваш инвалид, — и они понимающе улыбнулись друг другу.
Пауль Тюммель уходил из сквера на Парижской улице вполне довольным. Скоро эти рискованные встречи с Моравцем прекратятся — страна обречена. Это он знал с 1933 года и только поэтому предложил свои услуги чешской разведке — почему бы не заработать на агонии? А очная ставка Дорна с Дворником продемонстрирует берлинскому руководству, что резидент владеет обстановкой даже в жестких условиях чрезвычайного положения. Однако Тюммель никак не мог предположить, что и после оккупации Чехословакии ему придется работать на Моравеца, на эмигрантское чешское правительство, на чешское Сопротивление — уже из опасения быть разоблаченным. Сам он при расследовании в гестапо дал показания, что его связи с чешским Генштабом и чешским Сопротивлением объяснялись задачами контрразведывательных операций…
Вечером того же дня в доме, где жил профессор Дворник, внезапно отключилась электроэнергия. Осмотр проводки начали с квартиры пана Феликса. Ремонт сделали быстро, только старому профессору все время казалось, что рабочие, как нарочно, стучат, вскрывая обшивку стен, прямо над его головой.
XXIII
Правительство Соединенных Штатов Америки предложило своим гражданам, проживающим или временно находящимся в Европе, немедленно вернуться на родину в связи с приближением военной опасности. Отели и музеи Рима, Парижа, Лондона, Будапешта, Праги заметно опустели.
Король Великобритании Георг VI подписал указ о мобилизации. Гайд-парк перекапывался — щели и траншеи перерезали аллеи, вырытый песок загружали в мешки, вывозили на лондонские улицы и укладывали под табличками-памятками о первых противопожарных мерах.
28 сентября в десять утра Карл Фридрих Герделер, генерал СС, юрист и финансист, совладелец концерна «Роберт Бош», лидер оппозиции Гитлеру, понял, что до истечения ультиматума Бенешу остались считанные часы — и начнется новая кровавая драма. Конечно, Карл Герделер был не против присоединить к своему концерну несколько новых предприятий, пока находящихся на территории Чехословакии. Конечно, он не был антифашистом и тем более пацифистом, но он крепко знал одно: Германия пока слаба для гитлеровских авантюр.
Вчера Герделер встречался с Браухичем, и Браухич сказал ему со всей ответственностью военного специалиста, что, если сложить 40 советских развернутых дивизий, минимум 40 французских, 10 английских и 30 чехословацких, не пройдет и трех дней, как 40 дивизий вермахта будут разгромлены наголову. И пресловутая Лига наций сможет куражиться над разбитой Германией как над агрессором. Еще какой-нибудь фарс с международным судом устроят — Литвинов человек напористый, а в Женеве к тому же кое-кто стал ему поддакивать.
— И потом, — заметил генерал, — сотни тысяч наших ветеранов, уже однажды оскорбленных в своей благородной вере в «непобедимую Германию», вторично не простят… Вспомните, дорогой Карл, восемнадцатый год — впрочем, вы были молоды, а я запомнил эти революционные транспаранты очень хорошо. Гамбург был полностью красным. В Берлине тоже требовали передачи власти Советам депутатов, совсем как год назад в Петрограде. А Киль, а Мюнхен… Еще немного — и у нас были бы Советы, а в армии они уже возникали и действовали… Добавлю, что наши ветераны хорошо помнят те тысячи проблем, которые, казалось бы, должна была разрешить война, начатая Вильгельмом, и испытали на собственной шкуре, что эта война лишь усугубила и обострила эти проблемы. Гитлер частично ликвидировал ту же безработицу и инфляцию, но, начни он воевать, он не даст закрепиться собственным же победам — все начнется сначала. Я боюсь этого, Карл.
Они пришли к выводу, что пора выступать. На одиннадцать было назначено экстренное совещание всей верхушки заговора. Ожидался Канарис — об этом неожиданно сообщил Гизевиус. Гизевиус уверял Герделера, что в Лондоне к устранению Гитлера почти готовы, во всяком случае герцог Гамильтон ведет активную подготовительную работу. Посол США Джозеф Кеннеди высказался пока неопределенно, но, скорее всего, Белый дом особенно не станет возражать против такой кандидатуры на внезапно открывшуюся вакансию канцлера Германии, как Рудольф Гесс.
«В конце концов, — думал Герделер, — Гесс слишком много знает, чтобы так просто от него отделаться. С другой стороны, слишком многие в Германии, в партии верят, что Гесс не покладая рук работает для страны. Но Гесс работает на масонов, и сам он масон, может быть лишь более низкого посвящения, чем герцог Гамильтон. Не зря же они в каких-то эдаких «отношениях»… Но… Нужно думать и о том, что лидерство Гесса снимет сомнения в существовании НСДАП как политической силы. Я бы не сказал, что уничтожение национал-социализма необходимо Германии».
Ольбрихт, Браухич, Бек, Гизевиус, Витцлебен, Небе и Остер прибыли вовремя. Решили начать без Канариса. Он успеет поставить свою подпись и внести коррективы в списки нового кабинета — едва ли он сам будет добиваться министерского портфеля.
— Зачем тянуть? — ворчал Браухич. — У нас есть толковый исполнитель?
— Я против покушений, и господин Герделер вполне со мной согласен, Гитлер должен быть только арестован, а потом судим военным трибуналом и казнен — расстрелян. Приказ на столе. Я уже поставил свою подпись, — жестко проговорил Витцлебен.
Браухич вытянул шею, чтобы с места лучше рассмотреть стандартный лист канцелярской бумаги, сказал:
— Мы, конечно, подумали о многом. Но реакция народа… Еще вчера — «обожаемый фюрер». Ну право же, так нельзя. Еще на памяти официальные разговоры о мерзавце Брюннинге, о негодяе Штреземане и так далее — вплоть до пересудов о старческом слабоумии Гинденбурга. Арест, гм, расстрел, если угодно, — я бы рассматривал все это как внутренний момент. Народ может подумать, что им правят сплошные мерзавцы! Надо решить по-тихому. У Гитлера случился приступ грудной жабы… А в качестве главы переходного режима вполне уместен был бы Геринг. Он официальный преемник. Геринга народ знает, он производит по-человечески приятное впечатление, он активен — люди не станут задавать лишних вопросов…
— Почему мы должны оглядываться на пропагандистские выверты болвана Геббельса? — вскричал генерал Ольбрихт. — Почему мы должны поддерживать его политику попрания прежних правительств? Это низость!
— Возможно, я притерпелся к ней… — вздохнул Браухич.
— Геринг и Гиммлер должны быть устранены одновременно с Гитлером, — сказал Витцлебен. — Здесь нет иного варианта, иначе мы получим «гитлера» номер два.
— Недавно я слышал разговор, — вдруг сказал долго молчавший Небе, — якобы фамилия Гитлер — еврейская. Будто все дело в том, что отец фюрера Алоис Шикльгрубер первым браком был женат на дочери некоего бухарестского кельнера Гитлера, который собирался оставить зятю наследство, но с условием, что тот возьмет его фамилию. А потом умерла не то дочь кельнера, не то сам кельнер, а может быть, оба, только матерью фюрера стала другая фрау. Еврейская же фамилия осталась.
— Неужели ваше ведомство так плохо работает, — усмехнулся Герделер, — что позволяет ходить подобным разговорам?
— Этот разговор я слышал в Брюсселе, — отпарировал гестаповец Небе и перевел взгляд на Витцлебена. Небе знал, что генерал считает необходимым упразднить тайную полицию и ее функции передать военным юристам.
— Гизевиус, — сказал Герделер, — в таком случае заготовьте приказ об аресте Геринга и Гиммлера.
— Я внесу в этот список и Гейдриха. Все трое — очень опасные и жестокие люди, особенно Гейдрих, который страшен импульсивностью и темпераментом садиста. Ни один переворот не проходит в одну минуту. Но важно, чтобы эти трое были обезврежены одновременно с Гитлером.