— Вы, Гизевиус, возглавите новое министерство внутренних дел, вам и карты в руки, вам искоренять наших противников, и чем быстрее, тем лучше, так что… Руководите арестом Гейдриха и Гиммлера, как считаете нужным.
— Какова судьба моего непосредственного руководителя? — Гизевиус задал вопрос с затаенным страхом. Неужели им не нужен Гесс?
— Думаю, это определит поведение самого Гесса во время событий, — уклончиво заметил Бек. — Насколько мне известно, «старина Руди» не во всем согласен с «обожаемым». Этот момент, безусловно, пойдет нам на пользу, когда придется избавляться от ошибок прежнего руководства и восстанавливать, скажем так, добрососедские отношения с Францией и Великобританией, преследуя нашу главную цель — приобретение восточных территорий путем захвата их у русских.
— Нам прежде всего нужно подготовить армию — вот чем должны заниматься специалисты Генштаба. — оборвал Бека Витцлебен. — Тогда и поговорим о расширении территории.
— Пост канцлера я предлагаю вам, граф, как старшему среди нас, — торжественно проговорил Герделер.
Витцлебен улыбнулся:
— Или как наиболее последовательному? Я предпочел бы роль военного руководителя, это больше соответствует моим наклонностям и умению. Что касается главы правительства, я полагаю, генерал Бек наиболее достоин. И если этот вопрос решен, позвольте перейти к изложению наиболее серьезных аспектов нашего предприятия. Тактические задачи определяются захватом здания рейхсканцелярии и министерства пропаганды. Устранение Гитлера должно служить началом определенной демократизации страны.
— Не слишком ли далеко заходят ваши планы? — язвительно спросил фон Витцлебена Бек. — Я бы осторожнее поступал с политическим режимом, который внес в нашу жизнь немало полезного.
— Этот политический режим убивает многовековую германскую культуру! — запальчиво начал Гизевиус, но тут же осекся под взглядом Герделера. Действительно, понял, не время говорить о запрещенных Гейне или Мендельсоне, понял, не сейчас поднимать тему об эмигрантах Фейхтвангере и Манне.
— Я начинаю выступление в тринадцать часов, то есть за час до истечения ультиматума Бенешу. Войска ждут моего приказа. Офицеры вполне надежны.
Ручка двери кабинета трижды тихо повернулась — это условный знак, который подавал камердинер, когда к дому подъезжала машина с номером, значащимся в секретном списке хозяина.
Дверь широко распахнулась минуты через четыре. Камердинер остался невидимым, и в кабинет вошел улыбающийся адмирал Канарис. Маленький, щуплый, верткий, он танцующей походкой подошел к столу, пробежал глазами приказ об аресте и казни Гитлера, Геринга, Гиммлера и Гейдриха. Усмехнулся. Прочитывая подписи, зорко оглядывал тех, кто их поставил. Взял в руки самопишущее перо, поднес его к листу бумаги и вдруг перевернул в пальцах, надел золотистый колпачок и сунул в карман кителя.
— Господа! Только что решено немедленно созвать конференцию заинтересованных держав — Германии, Великобритании, Франции и Италии.
— Без Чехословакии и СССР?
— А при чем тут Муссолини?
— Поясняю. Позиция Бенеша и Сталина очевидна. Что же касается дуче, он вызвался стать посредником между Чемберленом, Даладье и фюрером. Таким образом, господа, до войны дело в ближайшее время не дойдет, — Канарис опять широко улыбнулся.
— Это многое меняет, — в замешательстве проговорил Герделер.
— Что меняет? — возбужденно спросил за его спиной Витцлебен. Преждевременная война отступила, но…
— А для вас, дорогой Эрвин, у меня есть новость особого рода, — Канарис присел рядом с Витцлебеном. — Когда завтра главы европейских правительств прибудут в Мюнхен, помимо чешской проблемы будет решаться еще одна. Уже по инициативе Чемберлена. Вильсон передал его предложение о заключении англо-германского соглашения на антисоветской основе.
— Если они действительно достигнут такого соглашения, — медленно проговорил фон Витцлебен, — то, разумеется, сейчас я не смогу начать путч. Он будет преждевременным. Не так ли?
Канарис молча пожал ему руку
XXIV
Гитлер нашел подлый внешнеполитический ход — кризис доводить до пика, заставляя весь мир в прямом смысле считать часы и минуты. Так было при вступлении в Рейнскую зону. Так было при захвате Австрии. Так было в дни «майского кризиса». И вот опять: часы, минуты… Сколько их осталось до четырнадцати часов 28 сентября?
Премьер-министр Франции Даладье подсчитал: до истечения срока ультиматума Бенешу, фактически до вторжения вермахта в Чехословакию, осталось пять с половиной часов. Мудр был Шотан, распустивший правительство в такие же тяжкие часы истечения ультиматума перед вторжением Гитлера в Австрию.
В кабинет Даладье заглянул взъерошенный министр внутренних дел Альбер Сарро.
— Мы совершенно не спали, — голос у Сарро был хриплый. — У нас нет противогазов для раздачи парижанам. Я говорил Боннэ, нужно немедленно раздобыть миллион противогазов в Англии. У них есть, я знаю. Ответа из Лондона нет?
Накануне Боннэ просил британского посла Фиппса обратиться к кабинету с несколькими прямыми вопросами. Что сделает Великобритания, если Франция начнет военные действия против Гитлера? Будет ли проводить мобилизацию? Введет ли всеобщую воинскую повинность? Готова ли объединить экономические и финансовые ресурсы обеих стран?
Даладье печально усмехнулся. Господи, о чем он говорит, какие противогазы? Или это как при пожаре, когда в панике хватаются за всякую мелочь, вместо того чтобы спасать ценности и жизни?
— В Лондоне противогазов не хватает даже для лондонцев, — процедил сквозь зубы Даладье. — Они не станут делиться с нами, не надейтесь. Во всяком случае, так мне и Боннэ сказал, и наш посол Марэн, он только что из Лондона. А вы, Альбер, проходите и присаживайтесь. В девять Лебрен собирает кабинет.
Даладье показалось, что Сарро, присев на диван, тут же заснул — так крепко закрылись его глаза.
Через полчаса пришел Боннэ — осунувшийся и злой.
— Война неизбежна, — сказал, присев рядышком с дремлющим Сарро, тот вздрогнул, широко раскрыл глаза:
— Что? Телеграмма из Берлина?
— Спите, Сарро. У вас впереди много работы. Из Берлина, к счастью, пока ничего нет. А Лондон начинает эвакуацию населения. Может быть, и нам стоит? Это ваша забота, Альбер.
— Да… Надежда на мир, видимо, исчерпалась, — прошептал Даладье, представив себе эвакуацию Парижа, положил голову на сложенные на столе руки.
— Нечего впадать в прострацию, — одернул его Боннэ. — Мы же не сидим без дела, и сейчас приедет Эрик Фиппс, — Боннэ имел в виду английского посла, — появится ясность. Они нас не бросят, уверен.
Фиппс появился без четверти десять: свежий, гладко выбритый, пахнущий кельнским лосьоном — явно провел спокойную ночь в своей постели.
— Доброе утро, господа, я хотел бы ознакомить вас с ответом правительства его величества, — с сожалением оглядел помятых французов Фиппс.
Даладье взял у посла папку
«Если, несмотря на все усилия английского премьер-министра, Чехословакия станет объектом нападения со стороны Германии, то немедленным результатом этого будет то, что Великобритания начнет предварительные мероприятия. Позиция, высказанная на совместном совещании в Лондоне в апреле сего года в отношении введения воинской повинности, остается неизменной. Вопрос об объединении экономических и финансовых ресурсов зависит от решения парламента, поскольку затрагивает соответствующие статьи конституции».
«До чего это по-британски! — с желчью думал Даладье. — На прямой вопрос дать обтекаемый неконкретный ответ! Дадут они нам или нет свой экспедиционный корпус — вот в чем суть, черт побери!» — и сказал:
— Наш ответ мы дадим после совещания кабинета у президента, господин посол. Оно сейчас начнется. Нам пора. Результаты вам будут сообщены незамедлительно.
Когда англичанин вышел, Даладье передал английский документ Боннэ:
— Нужно отнестись с осторожностью к этой бумаге. Коммюнике подозрительно. Ничего конкретного.
Боннэ тоже прочитал и лишь недоуменно поднял брови:
— Текст как текст. Правда, не упоминается телеграмма Рузвельта.
— Посмотрим, что скажет Лебрен, — вздохнул Даладье. Сам он принял решение.
Ровно в десять двери кабинета президента наглухо закрылись за министрами Франции.
— Господа, — сказал Лебрен, — мы должны быть готовы к самому худшему. Что скажете, генерал Вийемен?
Начальник штаба военно-воздушных сил Франции печально констатировал, что состояние французской авиации таково, что она может быть полностью уничтожена люфтваффе в течение двух недель.
— Если бы Гитлер знал об этом, — мрачно отозвался министр экономики Поль Рейно, — вряд ли бы он до сих пор медлил с нападением на Чехословакию. Может быть, Генеральный штаб представит более утешительные сведения?
Гамелен даже не повернул головы. Молчал.
Даладье понял, его час настал.
Он вытащил из саше голубоватую бумагу и быстро написал записку сидящему напротив него Лебрену: «Господин президент республики, имею честь вручить вам отставку моего кабинета».
Даладье не успел протянуть записку Лебрену, как ее перехватил Боннэ.
— Вы с ума сошли! — воскликнул он. — В такой момент!
Сарро с любопытством заглянул в записку:
— Конечно, о какой отставке можно говорить… — тихо прошептал он. — Война на пороге… Нельзя быть малодушным.
— Я ее не принимаю и не приму, — отмахнулся от всех Лебрен. — Продолжаем…
Даладье быстро скомкал голубоватый листок.
— Итак, на чем мы остановились? На состоянии укреплений? — спросил президент.
Военные докладывали уже полтора часа. Их прервал телефонный звонок Франсуа Понсе из Берлина. Посол позвонил сначала на Кэ де'Орсе, но телефонистки перевели его на приемную президента. Боннэ поспешно вышел. Министры Франции подавленно замолчали.
На часах была половина первого пополудни.
— Я был приглашен к Гитлеру на одиннадцать часов, — отрывисто кричал в трубку посол. — Я приложил все усилия, чтобы доказать ему, что осно