выстрелить. А после нажатия курка пораженный объект из поля видимости часто исчезает. Выстрел отбрасывает его в сторону.
Дух замолчал, я ждал продолжения.
– Я смирился с угрызениями совести, – начал по новой он, – которые давили на меня после этих убийств. Но он не тяжелей, чем от убийств на войне. Однако я не могу мириться с угрызениями совести за преступление, которое не совершал.
– Объяснись, Дух, – не без удивления попросил я.
– Ты этого хочешь? – с явным злорадством поинтересовался Дух. – Хорошо. После того, как я убрал твоего Тимура и получил деньги, я, как ты знаешь, занялся своей болячкой и уехал в Штаты. И пробыл там несколько месяцев, за которые отключился от всего, что здесь было. Мне было не до того. А потом вернулся и какое-то время жил надеждой, что все обошлось, и я могу начать новую жизнь, в которой тебе не было бы места. Но лейкемия вернулась. И парадоксальным образом вернулся и ты. Ты знаешь, мы в нашем трио с Кимом не задаем лишних вопросов. И я понятия не имел, что Машки больше нет. Все-таки прошли месяцы. Мне об этом случайно рассказал Кимирсен. Я пришел в ужас. Такая молодая и красивая девчонка, да еще, как выяснилось, беременная. Я подумал, попала в аварию, и спросил, как это произошло. И Ким рассказал, что ее начал преследовать какой-то маньяк. Он и до этого пытался ее убить и, в конце концов, несмотря на ментовскую охрану сумел проникнуть к ней в дом и зарезать.
Дух встал и заходил по комнате.
– Зверек! Машку, получается, убил я!
– Что, правда что ли? – сделав удивленные глаза, спросил я.
И я невольно вспомнил дни, когда Машка была жива. После тяжелого разговора с Нинкой, когда она четко дала понять, что не намерена продолжать наши странные отношения втроем, я почувствовал себя загнанным в угол. У меня были две женщины, которых я по-своему любил и, в принципе, предпочел бы не расставаться ни с одной из них. Но из-за глупых обывательских стереотипов я мог выбрать только одну. И ею могла стать только Нинка, которая мне была нужна не только как женщина, но и как трамплин. Но Нинка ни за что бы не согласилась выйти за меня замуж, если мне пришлось бы оставить женщину с ребенком. Что мне было делать с Машкой? Я и раньше-то в глубине души считал, что возникающая с каким-либо человеком проблема кардинально исчезает в одном случае. Когда исчезает сам человек. Был – и нет. И проблемы нет. Мне даже казалось, что во фрейдистском толковании в поставленной мной инсценировке преследования Машки маньяком таилась тайная жажда ее смерти. Но я отлично укрывал ее от всех. Хотя ни она, ни менты не сомневались, что ее всерьез хотят убить. Так почему же не оправдать эти ожидания? Висящее на стене ружье в конце истории должно выстрелить. Кроме того, я обоснованно опасался, что умница Скворцов задаст себе резонный вопрос. Почему Хлопотун удачно исчез, так и не достигнув своей главной цели, гибели актрисы Пономаренко? Выходило, что по моему сценарию у нее не оставалось шансов выжить. Мне, конечно, раньше никогда не приходилось этого делать, но, может, стоило попробовать себя в роли маньяка? Да, Машка замечательная женщина, но ей, к сожалению, не оказалось места в моей жизни. И что же? В мире постоянно гибнут хорошие люди. Изменит ли Машкина смерть что-то к худшему, если в результате два других человека обретут свое счастье?
И я снова стал разрабатывать план. Это оказалось не так просто. Нужно было, чтобы поверили, что Машку убил маньяк, а не кто-то другой, в том числе и я. Малейшее сомнение – и менты могли докопаться до моей связи с Ниной. Убийство одной женщины ради другой – мотив известный и намного более правдоподобный, чем история про душегуба из триллера. Можно было, конечно, смириться с существующим положением вещей, оставить и Нинку, и Машку. Две бабы с возу – кобыле вдвойне легче, но это было бы для меня проигрышем, уступкой обстоятельствам. Это меня не устраивало. Не устраивало настолько, что я смирился с мыслью: мне придется воткнуть Маше нож в грудь. Я старался об этом не думать, но последовательность событий неуклонно наводила на мысль о такой развязке. Я все чаще представлял, как нахожу ее лежащей на полу с букетом цветов в руках и ножом в груди. Как ту старуху… После смерти Тимура, когда все, наконец, решили, что это – результат неудачного покушения на Машку, милиция начала буквально рыть носом землю и, насколько это было возможно, тщательно Машку охранять. На мое счастье, им и в голову не приходило подозревать Духа, да и вообще они не особенно интересовались моими друзьями. Кстати, спасибо покойной старушке. Дух тогда ее очень своевременно кокнул. Кому теперь могло прийти в голову связать ее смерть и Машкины преследования с отставным майором ФСБ? Хотя я немного опасался, что, получив в вещдоки две пули, выпущенные из карабина иностранного производства, менты задумаются и поинтересуются прошлым Духа. Но этого не произошло. А его «Windrunner», понятное дело, нигде официально не фигурировал. И, как это бывает, постепенно интерес ментов к этому «висяку» в отсутствие новой информации и звонков от маньяка стал сходить на нет. Не того калибра была Машкина персона. Они не подозревали, что «маньяк» в это время лечится в Америке. Произнеся по телефону после убийства Тимура сакраментальную фразу «в следующий раз я не промахнусь», он посчитал дело сделанным и укатил. Дух предлагал мне продолжить поддерживать какое-то время накал страстей и звонить от его имени и даже совал мне свою «квакалку», делающую его голос пугающим, но я не рискнул. Побоялся, что разница все-таки будет заметна. В итоге это только помогло. Менты продолжали Машке говорить, что продолжают поиски. Можете представить ее положение. Я, конечно, не мог ее не утешать и не поддерживать, хотя чувствовал себя как палач, объясняющий приговоренному к смерти, что казнь это не больно. Но эти чувства были не самым трудным испытанием, намного сложнее оказалось продолжать любить человека и в то же время вынашивать план его убийства. Видимо, внутри нас существует какой-то механизм, препятствующий сосуществованию двух этих противоположных императивов. Но я как-то справился. И даже был с Машкой чуток и нежен, как бы прося извинения за вынужденную жестокость.
Все-таки как же убить и не попасться? Я не имел в виду саму технику и то, поднимется ли вообще у меня на нее рука. Это я оставлял напоследок. Пока важнее было отработать входы и выходы, а не сам момент удара. Я исходил из худшего. Из того, что убийцу обязательно должен кто-нибудь заметить, будь то бабка на лавочке или добросовестный мент. Кроме того, я знал, что вход в подъезд снимается на видеокамеру. С другой стороны, я понимал, что для всех должно быть очевидным: в момент убийства меня в квартире быть не могло.
Ни от случайных наблюдателей, ни от камеры я избавиться не мог. Может, это было даже к лучшему. Чужие глаза обязаны были увидеть какого-то подозрительного человека, но не меня. Я вспомнил Олигарха и его маскарадный наряд. Ходит же по городу многим известный, многократно виденный на экране телевизора человек, и никто его не замечает. Для меня в его опыте самой важной была простота маскировки. Главное, она позволяла мне легко превращаться обратно в Родиона. Я купил дешевый неброский плащ и дурацкую лыжную шапочку, а внешность изменил и состарил с помощью седого парика, усов и очков. Вряд ли кто-нибудь на улице обратил бы внимание на пожилого, просто одетого человека с сумкой, из которой торчат картошка и пакет молока. Слишком заурядная фигура. Ее-то и должна была запечатлеть камера. А в подъезде я мог за секунду стать таким, каким был. В противном случае Машка не пустила бы меня в квартиру. Дальше от меня требовалось только ударить ее по голове, чтобы она потеряла сознание, а затем нанести удар ножом.
За день до убийства я сдал свою машину в гараж. В ней начинало что-то противно дребезжать. Механика Славу я знал. Он был добросовестный парень, к нему я обращался и раньше. Мы прокатились с ним один круг, вместе послушали действующее на нервы дребезжание. Никакой видимой причины, позволяющей починить неисправность на месте, Слава не нашел и предложил оставить тачку в гараже. Это мне и надо было. Я попросил мастера, если уж я все равно застрял, провести полный техосмотр. На следующий день мне необходимо было быть безлошадным. Это работало на мое алиби. У меня должны быть объективные причины задержки появления на работе. Я предполагал действовать так. Утром, как обычно, должен был отправиться на работу и двинуться пешком в сторону проспекта Мира ловить левака. По дороге на знакомом гаражном участке переодеться и вернуться домой. Это должно было занять минут десять. Я накинул еще пять. Затем двадцать минут я отвел на пребывание в квартире и четверть часа, включая переодевание по дороге, на обратный путь до проспекта, где собирался взять левака. Мой офис расположен так, что подъезд к нему на частном транспорте довольно запутан и занимает много времени не столько из-за расстояния, сколько из-за медленного движения и проблем парковки. В принципе я мог сэкономить минут пятнадцать, если бы вышел из машины на квартал раньше и напрямик пошел пешком. В результате, с точки зрения хронометража, события должны были укладываться в график: 15 +20+15, то есть 50 минут. Минус 15 минут экономии за счет сокращения пути, а это означало лишние 35 минут, которые в совокупности уйдут на дорогу от дома до работы и за которые я, возможно, должен буду отчитываться перед следователями. Идеальное объяснение задержки я придумать не смог и решил списать «лишнее» время на обычные неурядицы жизни в мегаполисе. Пока дошел, пока поймал машину, пока стоял на светофорах и т. п. Такое могло запросто занять и час.
Накануне я не спал всю ночь. Я максимально отодвинулся от спящей Машки, чтобы не чувствовать тепло ее живого тела, но это не помогало. А она еще, как назло, спала беспокойно и ворочалась. Я не знаю, что ей снилось, но один раз она как-то тревожно и тоскливо пробормотала сквозь сон: «Родик, Родик». Я думал, у меня случится инфаркт. Но утром Машка была как обычно. Я же с трудом справлялся с нарастающим напряжением. Моя голова ничего не соображала, я только хотел поскорее со всем этим закончить. Наконец, Машка выпроводила меня, сказав напоследок, чтоб возвращался пораньше. Она и не подозревала, насколько скоро я вернусь.