ша и остолбеневшую жену. Утром он их уже не застал. Она оставила все – и свою одежду, и детские игрушки. Забрала только документы – свои и сына – и выгребла из их домашнего сейфа ровно половину денег. Дима пришел в ярость, пытался их разыскать. Больше всего его привело в бешенство то, что она посмела забрать деньги. Но найти ее не смог. Ее родители в испуге твердили, что не видели ее уже больше месяца. Он им поверил, поскольку запретил ей общаться с родными. Других родственников у нее не было. Он так никогда и не узнал, куда исчезли его жена и сын. После их ухода он еще больше лютовал, и на кровавом счету его банды числилось не одно убийство. Но действовал он всегда так продуманно и хитро, что до сих пор все их операции проходили успешно. Это в последнее время он стал поручать дела своим помощникам и тут же очень пожалел об этом. Несколько провалов показали, что он сам должен все держать под контролем.
Турецкий допрашивал Диму Большого, а тот отвечал на все вопросы продуманно и подробно. И если бы не его странное высокомерие, Александр Борисович мог бы предположить, что бандит решил помочь следствию в обмен на какие-то послабления при вынесении приговора. Но очень скоро Турецкий понял позицию Димы Большого – тот гордился своими «подвигами». Его извращенное криминальное сознание рисовало ему картину будущей славы не только в среде себе подобных. Он жаждал, чтобы о нем писали в криминальной хронике в газетах. И даже, чем черт не шутит, может, о нем даже снимут документальный фильм, где во всех подробностях, красочно – возможно, даже с его участием – будет описана его богатая яркими событиями жизнь. Он уже успел небрежно обронить, что, если журналисты пожелают взять у него интервью, он возражать не станет. Турецкий сначала изумленно вытаращился на него, а потом едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Он овладел собой только по одной причине: чтобы не разозлить Диму Большого, пока тот так охотно дает показания. Турецкий сразу понял, что бандит обладает невероятным самомнением, и для пользы дела лучше пока сыграть на этой струне.
А Дунаев давал показания, жалея только об одном: время допроса по закону ограничено. И каждые четыре часа его отводили в камеру, где убогая обстановка совсем не соответствовала тому вдохновению, которое он испытывал, подробно описывая детали совершенных преступлений.
Турецкий перечитывал показания Дунаева, когда к нему зашел Грязнов. Александр Борисович поделился своими впечатлениями:
– Сколько работаю, никак не могу взять в толк, откуда берутся подобные нелюди. Если бы он рос в криминальной среде, тогда понятно. Пример перед глазами, никаких моральных устоев, полное отсутствие представления о нормальной человеческой жизни, всякое такое. Но когда человек растет в нормальной семье, где мать-отец трудяги, учат только хорошему, старший сын тоже может быть примером для подражания… Откуда у этого Дунаева возникло желание крушить, убивать, подчинять себе отбросы общества? Почему у человека возникают в мозгу аномалии, которые делают из него убийцу? Да к тому же возводящему убийства в степень геройства?
– Я когда-то читал книгу, не помню ни автора, ни названия. Там одного такого криминального типа подвергли научному эксперименту. Вживили в его мозг некое вещество. И как только в его голове возникала мысль о каком-нибудь чудовищном поступке, он начинал испытывать дикую боль. Голову прямо разрывало от этой боли. Хочешь не хочешь, все криминальные мысли приходилось гнать от себя подальше. Жить-то охота.
– Ну это из области фантастики.
– Если бы наши научные светила придумали такой проект, мы бы потеряли работу.
– Ну и ладно. Я бы пошел в водолазы. Такая романтическая профессия… Люблю наблюдать жизнь на глубине моря. Мы как-то с Иркой в Коктебель ездили отдыхать. Она весь день на солнышке жарилась, а я под водой сидел. Вернулись – она вся загорелая, свеженькая, сразу видно – человек на юге побывал. А я бледный, как будто весь отпуск проболел. Зато впечатлений набрался! Три года вспоминал.
– Помню, помню этот твой отпуск. Мы тогда решили, что Ирина тебя оштрафовала за твое плохое поведение и весь отдых продержала под арестом в номере… А насчет того, откуда такие нелюди берутся, я сам регулярно задаюсь этим вопросом. И никогда не нахожу ответ, что естественно. Потому как нам не понять психологию убийцы, а им не понять психологию нормального человека. Значит, будем продолжать делать свое дело. А изучать подводный мир в свободное от работы время. В качестве хобби.
– Вернемся к нашим баранам, как гласит восточная мудрость. Сколько уже повязали бандитов из группировки этого «супергероя» Дунаева?
– Сейчас под арестом восемь человек. Шестеро в бегах. Наши оперы работают с ними не покладая рук. Количество материала растет, тома дела распухают, скоро придется на тележке возить. Поремский и Курбатов вовремя приехали.
– За тем и вызывали. Что касается ведения допросов, они у нас спецы.
– Пойдем заглянем к твоим «спецам». Они сейчас допрашивают одного мясника.
Посреди комнаты на стуле сидел набычившийся громила. Руки, закованные в наручники, мешали облокотиться на спинку стула, и он наклонился вперед. Оглянувшись на вошедших, он скользнул взглядом по лицу Грязнова, а на Турецком задержался.
– Что, бугай, влопался? – Турецкий узнал своего недавнего преследователя, когда они с Огородниковым едва не расплатились жизнью во время «экскурсии» в музей.
Тот ничего не ответил и отвел взгляд, всем видом выражая свое презрение к генералу.
– Ну что замолчал? Щебечи дальше, – подстегнул Поремский допрашиваемого.
– …Ну тогда я нажал на газ и протаранил его тачку, – неохотно продолжил свой рассказ мордоворот.
– О ком речь? – перебил его Турецкий.
– О мэре под номером четыре, Николае Портнякове. Выясняем, кто подстроил автомобильную аварию, в результате которой Портняков погиб, – ответил за амбала Поремский. И задал следующий вопрос: – Откуда ты знал, что Портняков будет проезжать именно в это время по улице Нефтяников?
– Его вел Санай, он у него сидел на хвосте от самого дома. А мне по рации передавал его маршрут.
– Кто дал команду убить Портнякова?
– Дима Большой. А ему кто – меня не колышет. Мое дело маленькое.
– Да, такое маленькое, что на десять лет точно потянет. В последнюю ходку сколько отбарабанил?
– Семь лет, от звонка до звонка.
Турецкий и Грязнов вышли.
– Галя как раз вчера читала дело о гибели Портнякова, – сказал Грязнов. – Против него ведь тоже было возбуждено уголовное дело. За «превышение должностных полномочий». Сначала я думал, что слухи о его художествах преувеличены. Но факты подтвердились, он действительно построил на бюджетные деньги семьдесят два коттеджа на берегу Черного моря и продал их. А денежки себе. Кстати, львиную долю денег он успел перевести в швейцарский банк. И собирался в ближайшее время ими там воспользоваться.
– Откуда известно?
– У него в загранпаспорте уже стояла швейцарская виза.
– Он что, собирался там остаться?
– Вряд ли. Виза на две недели. А по окончании действия визы его при первой же проверке выдворили бы из страны. Думаю, хотел просто отдохнуть, пошиковать. Да не успел.
– Понятно.
Вот и сбылись «пророческие» слова Певцева, когда он с Сатановским говорил, что народу может не понравиться, если Портняков тоже окажется вором. Только «народом» он считал именно себя. Поскольку это он дал команду убить Портнякова. С согласия Сатановского, естественно. Дима Большой на допросе подтвердил, что указание убрать Портнякова он получил именно от Певцева.
– А остальные бандиты ведь тоже раскалываются… Наши следователи даже особых усилий не прилагают.
– Еще бы, если их главарь рот открыл, чего им играть в несознанку? Раз уж загремели, им только и светит, что срок мотать. Так что теперь стараться будут, закладывать друг друга, топить, чтобы на меньший срок попасть.
В гостиницу Грязнов и Турецкий вернулись в одиннадцатом часу. В номере Грязнова делились впечатлениями трудного дня, вспоминая особенно яркие эпизоды.
– Ты знаешь, Слава, что мне не дает покоя? – вдруг перебил сам себя Александр Борисович. – Мы с тобой до сих пор не выяснили истинное имя Зорге. Человек провел такую грандиозную работу, жизнью рисковал ради дела, а мы его называем чужим именем. Пора бы уже познакомиться по-настоящему. Утром свяжемся с ним, пускай представится.
Грязнов согласно кивнул:
– Пускай, страна должна знать своих героев. А что ты о нем знаешь вообще?
– Никаких подробностей, кроме того, что мне успел сообщить Огородников. Он с ним воевал в Чечне.
– Судя по шрамам на его лице, воевал он храбро.
– Да, он прошел огонь и воду. Служил в подразделении Майкопской бригады. Один из немногих остался в живых после новогоднего штурма Грозного. Помнишь, эта бригада почти целиком погибла в грозненской мышеловке, когда министр обороны приурочил штурм к своему дню рождения. А потом еще не раз попадал в тяжелейшие ситуации. Из последнего боя его вытащила нынешняя его жена, Теплякова. Жизнь ему спасла, на себе тащила под пулями.
– А-а, теперь она ему здесь помогала, – вспомнил знакомую фамилию Грязнов, – это же у нее в больнице Романова встречалась с Зорге?
– Ну да, настоящая боевая подруга. Бывают же женщины – первые подруги мужьям… – почему-то погрустнел Турецкий.
Грязнов не придал значения особому тону Турецкого, думая о чем-то своем.
– Кстати, – наконец подал он голос, – я когда летел в Нефтегорск, познакомился в самолете с одним американцем, он сидел рядом со мной. По-русски чешет, будто на родном. Рассказывал, что всю Россию исколесил, работает спецкором в «Тайме». О Чечне говорили…
– А, вот почему ты вдруг этого америкашку вспомнил? – понял наконец Турецкий, почему Грязнов заговорил о журналисте.
– Он в Чечне был четыре раза. Говорит, иногда думал, домой живым не вернется. По ним, журналистам, русские солдаты стреляли. Для острастки, уж очень они иностранных журналистов не любят. Сказал, есть даже такая книга – «Журналисты на чеченской войне», где собран материал о всяких инцидентах, когда журналисты и ранения получали, и гибли.