Первым браком Маргарита была замужем за Алессандро Медичи, уничтожившим республику во Флоренции и окончательно узурпировавшим власть. Он первым из Медичи принял титул герцога. Маргарите было четырнадцать лет, через год Алессандро был зарезан Лоренцаччо, а ещё через год она вышла за Оттавио Фарнезе, родного внука папы Павла III, увековеченного на портрете Тициана, о котором я рассказал в связи с Палацетто на Пьяцца ди Сант'Эустакио. Невесте было шестнадцать, жениху – тринадцать. Когда Оттавио подрос, он в Риме вёл жизнь весьма разгульную и, чтобы поменьше видеть супругу, проживал в другом дворце на Виа Джулиа, в том, который потом Фарнезе продадут Фальконьери и который перестроит Борромини. На жену он обращал мало внимания, но она всё же умудрилась родить ему двух близнецов. Новорождённых крестили в церкви Сант'Эустакио в 1545 году в присутствии папы Павла III, прадеда, императора Карла V, деда, и французской королевы Элеоноры Австрийской, двоюродной бабки. Крещение было не хуже, чем теперь у наследников английского престола. В том же году один из близнецов, Карло, умер, а второй, Алессандро, выжил, вырос, стал и красив, и знаменит. Тем временем Оттавио разругался и с папой, и с императором. В 1556 году Алессандро был отослан в Брюссель к своему дяде Филиппу II, а потом воспитывался в Мадриде. Прославился Алессандро Пармский тем, что стал лучшим полководцем на испанской службе, взял после осады, проведённой по всем правилам военной науки, Антверпен, и успешно воевал с протестантами на всех фронтах. Он даже собирался возглавить высадку испанских войск на Британский остров, Елизавета I и вся Англия вместе с ней дрожали от страха, но вторжение сорвалось из-за погоды и гибели Непобедимой армады. Высаживаться оказалось не на чем, из-за чего Алессандро удовольствовался сражениями с королём французским Генрихом IV, выступив в поддержку мятежных католиков, и неизменно Генриха побеждал, пока не был убит в 1592 году, как раз когда Караваджо в Рим приехал. Его смерть свела на нет все успехи испанцев в войне против Франции.
Что делать бедной женщине, если муж живёт в другом дворце? Блюсти благочестие и пестовать разум, что Маргарита и делала, войдя в тесный контакт с Игнатием Лойолой, а также заниматься шопингом и завести галерею – герцогиня стала собирать драгоценности и покровительствовать искусствам. Свой дворец она обустроила так, что загляденье, итальянским сенаторам, в нём сейчас заседающим, до сих пор нравится. Маргарита была первая дама в Риме, и в этом не может быть никакого сомнения. Она держала себя так, как будто ни в ком не нуждается, а напротив, все в ней нуждаются, но почётный титул Мадама, «моя дама», используемый при обращении к женщинам высокого происхождения, чаще всего – королевам, она заслужила не браками и не роскошным собранием драгоценностей. В 1559 году она была назначена своим единокровным братом Филиппом II, королём Испании, на должность правительницы Нидерландов. Дочь горничной стала не герцогиней даже, а, считай, королевой. Назначение мотивировалось тем, что Маргарита родилась во Фландрии, знала фламандский и фламандские обычаи. Она уехала из Италии, Оттавио остался один, сначала отрываясь в Риме, а потом догуливая свою жизнь в Парме. У него было множество внебрачных детей, но все – дочери. Сына Алессандро он видел последний раз, когда тому было одиннадцать, – сын всю жизнь провёл в Испании и Нидерландах. После обучения в Мадриде Алессандро стал военачальником во Фландрии и в Италию больше не возвращался, хотя после смерти Оттавио в 1586 году он получил титул герцога Пармского. В Брюсселе Маргарита, по сути разошедшаяся с мужем к обоюдному супругов удовольствию, воссоединилась с сыном. Испанский двор недооценил значение фламандского происхождения Маргариты. Терпимость её управления вызвала в Мадриде недовольство – она даже имела смелость и наглость обратиться к брату Филиппу с прошением о снисхождении к еретикам. Филипп II тут же заподозрил её в заговоре и в помощники – а на самом деле в контролёры – прислал железного герцога Альба, с которым Маргарита плохо сработалась, из-за чего в 1568 году вовсе была уволена с должности. Она, оставив сына, вернулась в Италию, но в Парму – ни ногой, живя то в Риме, то в своих многочисленных поместьях в Лацио и Абруццо. Умерла она в один год с мужем, которого ни разу не видела со времени отъезда в Нидерланды.
Маргарита Фарнезе унаследовала Палаццо Мадама от первого супруга, герцога Алессандро Медичи, но, выйдя замуж, утратила право владения на дворец, считающийся коронным владением правящего флорентийского дома. Пока Маргарита была в Риме, никто пикнуть не смел, но когда она уехала, то пикнула Екатерина Медичи, королева Франции, пожелавшая вернуть фамильную собственность. В 1560 году началась пря между Мадамами, закончившаяся тем, что герцогине Пармской было позволено пользоваться дворцом вплоть до смерти. После смерти Маргариты и её мужа, случившейся в 1586 году, наследник Фарнезе, сын Алессандро, не собираясь возвращаться в Италию, отказался от прав на Палаццо Мадама. Медичи вновь обрели хорошую жилплощадь в центре Рима. Во дворце поселился Фердинандо Медичи, второй сын Козимо I, первым ставшим величать себя не просто герцогом Медичи, а Великим герцогом Тосканским. Поэтому и дети его были великие герцогинята. Старший из великих герцогинят, Франческо I, вогерцеговился после смерти отца, а Фердинандо стал кардиналом, так что жилплощадь в Риме досталась ему. Он пожил в Палаццо Мадама недолго, так как его брат в 1587 году неожиданно умер, и Фердинандо оказался последним в роду – то же случилось и с Карло Борромео. В отличие от Борромео Фердинандо Медичи от представившейся возможности продолжить род не отказался, снял кардинальскую мантию и женился на Кристине Лотарингской, дочери герцога Карла III, чей предполагаемый портрет нарисовал Белланж в своём «Оплакивании». Кристина родила ему девять детей. Уехав из Рима, Фердинандо Медичи оставил дворец своему другу и сподвижнику кардиналу Франческо Мария Борбоне дель Монте Санта Мария (его полное имя), венецианцу по месту рождения, но тосканцу по крови.
Длиннейшее отступление по поводу Палаццо Мадама я себе позволил, потому что оно имеет прямое отношение к Караваджо. Обычно в его биографиях сообщается, что после первых голоштанных лет юности в Риме он оказывается во дворце кардинала дель Монте. Что это за дворец, не уточняется, в то время как это играет важную роль. Через Палаццо Мадама проходит вся европейская история чинквеченто, оно связано со всеми коронованными особами, со всеми войнами, со всеми политическими, национальными и религиозными разногласиями и придворными интригами. В имени Палаццо Мадама – блеск резных медичейских камей и неуловимый запах любимого яда королевы Екатерины Медичи аква тофана, прихотливое уродство монструозных жемчужин и отблески факелов Варфоломеевской ночи, звон золотых монет с профилями всех европейских королей и грохот пороховых взрывов при осаде Антверпена, испанские гофрированные воротники и испанская чернота Leyenda negra, Чёрной легенды, окутывающей мадридский двор Филиппа II, шум урагана, развеявшего Непобедимую армаду, и божественный голос Педро Монтойя, испанского юного кастрата, певшего, как Филипп Жарусски, а может быть, ещё нежней. Караваджо во всех историях искусств открывает новое столетие, так что всё его творчество помещается в XVII век, но родился он даже не в конце, а во второй половине чинквеченто. Завершать шестнадцатое столетие работами Караваджо было бы не менее справедливо, так как Караваджо, открывая своими работами новый век, закрывает и подытоживает старый. Он формировался в эпоху маньеризма с его экстравагантностью, элегантностью и декадентством. Большая часть его жизни принадлежит чинквеченто, а его творчество делится ровно пополам: десять лет, считая ученичество, – это старый век, век маньеризма, десять лет – новый, век барокко. В 1600-м году барокко ещё не встало на ножки, Бернини только-только из роддома принесли, а Борромини ещё в нём находился.
В Палаццо Мадама маньеризм обступил Караваджо со всех сторон. Сам Франческо дель Монте, соединяя мракобесие с утончённостью, был типичным персонажем эпохи маньеризма. Около 1610 года Палаццо Мадама было расширено и перестроено, так что уже в XVII веке от маньеризма остался только фасад. Девятнадцатое столетие переделало почти все интерьеры, потому что после объединения Италии дворец, практически недоступный для посещений, стал одним из важнейших правительственных учреждений, но, когда дель Монте пригласил Караваджо, в нём оставалась вся роскошь отделки времён Маргариты Пармской, которую с собой было не увезти. Во дворце размещалась изрядная живописная коллекция дель Монте и его коллекция античных редкостей. Среди них – Портлендская ваза, самый знаменитый образец эллинистического стекла из всех, дошедших до нас, в XVIII веке, купленная в Риме лордом Гамильтоном и от него попавшая в Британский музей. Во дворце также было множество музыкальных инструментов, ибо дель Монте был помешан на музыке, на верхних же этажах дворца, где Караваджо была выделена комната, проживал целый выводок юношей, время от времени услаждавших кардинала и его гостей пением и плясками в античных костюмах. В остальное время юноши помаленьку прислуживали, но большую часть свободного времени слонялись по дворцу без дела, просто собой его украшая.
В Палаццо Мадама Караваджо окружил пёстрый сумбур маньеристического быта, резко отличающийся и от того, что он видел у монсеньора Салата и в мастерской д'Арпино. Не стоит переоценивать степень близости начинающего и ещё только подающего надежды художника и одного из самых видных людей в Ватикане. Их отношения не были похожи на отношения Юлия II и Микеланджело, в данном случае между патроном и художником, несмотря на то что они жили в одном дворце, была пропасть, никакой дружбы не подразумевалось. Кардинал просто выбрал Караваджо среди многих других, но мог отказаться от него, как только захочет. Микеланджело Буонаротти мог ускакать во Флоренцию в любой момент, где бы его приняли с распростёртыми объятиями, перейти к любому итальянскому правителю или, бросив всё, уехать за Альпы, как это сделал Леонардо. Юлий II зависел от Буонаротти, как и Буонаротти от него, что всегда залог крепких и долгих отношений со сладостью неизбежных ссор и скандалов. Микеланджело Меризи некуда было деться, его никто не знал и не ждал. Отношение дель Монте к Караваджо – чистое благоволение, а оно столь близко к благотворительности, что, как и благотворительность, в любой момент может обернуться подачкой – или восприниматься как подачка. Милостыня, в отличие от пожертвования, всегда обижает. Благотворителей чаще ненавидят, чем любят, что естественно: зависимость противопоказана и любви, и дружбе. С благотворителем не поскандалишь. Караваджо от дель Монте зависел, а дель Монте покровительствовал многим, в том числе и заклятому врагу Караваджо, Джованни Бальоне. Караваджо же не мог позволить себе ссоры с кардиналом.