— Это дегтярный шампунь, Северус, чтобы ваши волосы лучше выглядели. Вы, мужчины, не любите думать о такой мелочи, как уход за телом, — мурлыкала Энни, и её пальцы копались в волосах Снейпа.
Он стоял, наклонившись над корытом, и по голой груди и затекшей до смерти спине ползли мурашки. Здесь не было ничего подходящего, кроме таза, из которого вода вот-вот должна была политься на пол, а в кармане платья Энни — дальнем от Снейпа кармане — лежала сложенная опасная бритва. Пытаться бунтовать против потенциального шизофреника, у которого в кармане такое смертоносное оружие, да еще и ужасающей остроты, Снейпу не хотелось.
«Трус!» — снова кричала танцующая на осколках памяти безликая обвинительница, и снова холодная вода текла по черным волосам, смывая вонючую пену. Вода смывала шампунь, но не смывала тошнотворный запах дегтя.
«Что она от меня хочет?» — отстраненно подумал Снейп, имея в виду не Энни, а вопящую женщину. Сам он по здравому размышлению пришел к выводу, что вовсе не трус. По крайней мере, он держался, хотя бы внешне, когда ему угрожала опасность — та самая, которая сейчас заботливо дергала его мокрую шевелюру. Забота проявлялась своеобразно — Энни словно пыталась выдернуть из Снейпа все, что нащупывала на его голове, и от воплей его спасала морозная анестезия.
Энни укутала его голову полотенцем. Тонким вафельным полотенцем в глупый желтый цветочек — Снейп покосился краем глаза, когда Энни отошла, рассчитывая, что она повернется к нему задом. Длинные мокрые волосы все равно лезли к шее и лицу, и мерзкие ледяные капли текли под рубашку, мрачную черную рубашку, в которую Снейпа, как куклу, нарядила Энни. Он ощущал себя игрушкой в её руках. Безвольной, слабой и покорной игрушкой, умеющей только ждать, как в фильме ужасов.
Игрушкой, умеющей с собой совладать.
Было ли это доказательством слов Энни, что он обыграл какого-то волшебника? Значит, и тогда он был внешне покорен, слаб и безволен, но внутри у него была сила, которая ему помогла? Что за сила — чувства к этой рыжей развратнице или что-то еще?
«Никакая любовь тут не выход. Палочка, — подумал Снейп отмерзшей головой. — Мне надо найти палочку, ту, которая будет мне подчиняться».
Искать палочку в этой комнате было бесполезно, но Снейп все равно жадно всматривался в углы. Энни сушила его голову, а он мечтал, что она на мгновение ослабит бдительность, и тогда он сорвет с себя полотенце и придушит ее. И сбежит.
Он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы это сделать, хотя и понимал, что придется ему нелегко. Он понятия не имел, где находился, как далеко были люди и как быстро Энни, если только он ее не убьет, сможет броситься за ним в погоню.
«Я должен ее обездвижить и запереть».
Снейп уже понял, что Энни водила машину, только вот не мог вспомнить, обладает ли этим навыком сам. Когда он пытался себе представить этот процесс, на память ничего не приходило, совсем ничего, и, судя по остаткам других воспоминаний, машина для него исключалась. Оставались только ноги.
«Я должен выбраться и бежать туда, где машина не сможет проехать. В лес?»
Но что было вокруг, он не знал.
Энни закончила вытирать его волосы. Снейп так и не вырвал у нее полотенце и не сделал даже попытки. Просто ждал, сам не зная, чего. Когда Энни отпустила его, он только покосился в ее сторону.
— Встаньте на колени, Северус.
Это было внезапно, но ожидаемо. Снейп исполнил эту странную просьбу, полагая, что Энни возбудила возня с его головой, а ему предстоит не самая приятная процедура. Назвать ее каким-то другим, более специфичным или интимным словом, он не мог даже про себя, а во рту уже заорали гадящие кошки.
«Меня стошнит», — вяло подумал он, но ошибся в очередной раз. Энни не собиралась заниматься с ним ничем интимнее расчесывания волос.
Удивительно, но это было даже приятно. Энни обращалась с ним с нежностью, которую Снейп в ней не мог заподозрить. Она отделяла каждую прядь и проводила по ней расческой, задевая кожу головы, и, несмотря на унизительную позу, Снейп чувствовал что-то почти эротическое, но потом понял, что это не то.
Воспоминания. И к эротике они не имели никакого отношения — просто тепло, забота и дом.
Дом.
«Сев, сиди спокойно!»
Сев?
Снейп дернулся — так явственно прозвучал этот голос. Сев. Так называла его Энни-рыжая, то есть так называла его ее соперница, но…
Энни в ответ недовольно рванула его волосы, и Снейп снова замер, боясь спугнуть эту память. Он закрыл глаза и попытался вызвать воспоминание заново.
«Сев, сиди…»
«Дрянь! Тупая никчемная дрянь! Руки никуда не годятся!»
И плач. Это был тот же голос, что велел ему сидеть смирно. Снейп в этом не сомневался. Как ее звали? Эйлин. Так сказала Энни. Но нет, не Эйлин. Это имя он раньше не слышал — точнее, не знал никого, кто носил бы его.
Эвилин. Точно, Эвилин.
Его мать.
Кто тогда та самая Эйлин со странной фамилией Принц? Или, может, его все же подводит память?
Энни продолжала расчесывать его волосы, и Снейп понадеялся, что она увлечется этим надолго. Под ее мерные движения хорошо думалось.
Эвилин, у которой нет фамилии. А тот мужчина — его отец? Или, может, просто какой-то сожитель матери. И как звали его самого? Сев — Северус. А еще?
Снейп закрыл глаза. Мать расчесывает его. У него тоже были длинные волосы? Нет, разумеется, нет. Просто густые, и похоже, что вьющиеся. И в движениях матери какое-то торжество, словно ему предстоит…
Конфирмация. Снейп неожиданно ярко вспомнил епископа в праздничных одеждах и себя самого, будто со стороны. Он был все-таки уже не ребенком, но чувствовал себя словно дитя — растерянный, напуганный, не знающий, что сказать и сделать, хотя был уверен, что мать не единожды повторила ему все от и до.
Себ. Не Сев, Себ. Себастиан.
Снейп сжал кулаки, чтобы только не дернуться, в порыве злости не вскочить и не сбить Энни с ног за ее наглую ложь, но и внезапная сила, и отчетливое видение тотчас пропали, оставив место сожалениям (надо было вскочить!) и сомнениям. Может быть, это вовсе не та настоящая правда, а некий морок от зелий.
Объявшая Снейпа вслед за этим невыразимая слабость только укрепила его в подозрениях. Не все так просто, не все так однозначно, и нельзя поддаваться эмоциям, они могут быть лживы и опасны, и неизвестно еще, врала ли Энни, говоря о врагах.
Сумасшедшая или нет, но она действительно могла спасать ему жизнь. Он знает слишком мало, а точнее, не знает ничего, чтобы вот так скоропалительно делать выводы.
Северус, Сев, Себ, Себастиан, Эйлин или Эвилин, это все слишком похоже. Он мог сам представляться как Северус — мало ли, по каким причинам. Почему-то он вспомнил имя — Джек — и собственное удивление, когда узнал, что полностью этот Джек — Джейкоб, а вовсе не Джон. Если Джек оказался вопреки всему Джейкобом, почему бы ему самому не назваться Северусом или вообще быть от рождения Северусом Себастианом. Или наоборот.
И конфирмация, напомнил себе Снейп, ничего не значит. У них была стиральная машинка — они не были оторваны от мира, не скрывались от людей, не летали на метлах и не отправляли почту совами. С чего он взял, что волшебники не могли жить церковной жизнью?
Энни выпустила из пальцев прядь волос Снейпа, как ему показалось, даже с сожалением, потом он услышал, как она отошла, но подниматься с колен не решился. Он отметил, что им попеременно владеет то апатия, то прилив сил, и списал это на зелья, сам не зная, почему. Вероятно, Энни все-таки что-то подмешивала в его капельницу, но Снейп не удивился этому предположению и даже не испугался. Во-первых, он знал, что горло у него повреждено не только снаружи адским ошейником, но и изнутри — хотя он и не понимал, как и чем, и знал, что есть иначе, кроме как через капельницу, не сможет. Во-вторых, он решил, что эти зелья имеют и положительный эффект, а именно — выносливость, которой, как он полагал, до беспамятства он не обладал. Там, где прежний Снейп сто раз бы умер, нынешний боролся до конца, и это значило, что стоит только подождать, пока наступит этот самый положительный эффект, перед тем, как предпринимать что-то снова.
Что он предпримет, Снейп знал. Он чувствовал себя гораздо лучше, уже не шатался так, как раньше, и единственное, что его сейчас беспокоило, была голова: наполненная странными образами и мыслями и совершенно замерзшая.
Сейчас он выжидал, усыпляя бдительность Энни, или, по крайней мере, так думал.
Энни подошла к нему со спины, чем-то шурша, а потом надела на голову наволочку.
— Ну, Северус, не возмущайтесь, — с капризной ноткой попросила Энни. — Она чистая. Поднимайтесь, осторожно. И слушайте меня.
Снейп повиновался, стараясь успокоить застучавшее сердце и унять пробежавший по телу неприятный холодок. Ему показалось, что Энни его состояние может почувствовать, а то и услышать, и тогда, может быть, она скажет совсем не то, что задумала, а что-то, обещающее куда более серьезные неприятности. Или сделает. Он помнил про бритву.
— Искупление греха — раскаяние. Раскаяние требует чистоты, Северус. Чистота тела — чистота души. Вы чисты телом, но душа ваша — грязь. Знаете, как искупается грех, Северус? Болью и кровью. Вставайте.
Снейп поднялся. Неизвестно, чего хотела добиться Энни, но он явно не был ее речами воодушевлен.
— Осторожнее, я вас проведу. Давайте руку. Вот так, осторожнее, хорошо. Не бойтесь. Ваш грех — не ваша вина, плоть слишком слаба — сопротивляться искушению. Осторожно, тут порожек… И налево. Люди грешны, бог милостив к их грехам. Нужно каяться, Северус, и тогда обретете прощение. Искренне каяться.
Снейп едва не вскрикнул — так сильно Энни сжала его ладонь.
— И сюда, вот молодец. Сердце ваше очистится от скверны, разум обретет чистоту и веру. Знаете ли вы, что такое вера? Несомнения. Нет сомнений — есть вера, искренняя, как у младенца… Молитесь, Северус, и воздастся вам.
Энни остановилась. Снейп если и мог молиться, то только о том, чтобы она отпустила его руку. Хватка у Энни была железной, он не сомневался, что если попытается освободиться, будет только хуже.