АЛЕКСЕЙ ЛОЗИНА-ЛОЗИНСКИЙ
ПРОТИВОРЕЧИЯ:СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ
Я. ЛЮБЯРПРОТИВОРЕЧИЯ
Книга ПерваяЭпикуру
IДАЛЕКИЕ СВЕТОТЕНИ
В АФИНАХ
О добродетели и о вещей натуре
Платоник с циником беседовали строго.
Акрополь вырезался на лазури
И солнца много-много…
Платоник начал свой словесный поединок:
«Не думаешь ли ты, что то, что кругло – кругло?»
Шла девушка с корзиною на рынок,
Лицо красиво, смугло.
И циник отвечал: «Так мыслю. Не иначе».
Еще красавица прошла с большим кувшином
Платоник рек: «Добро – добро тем паче».
Спит море. Пахнет тмином.
Но циник возразил: «Добро – всё, что угодно!»
Играющие в мяч выходят из-под арки.
«Добро и зло привносим мы свободно»…
А ветер мягкий, жаркий.
ШАХ МАДПАДАР
Жил шах, великий Мадпадар,
В своей стране по милосердью Бога.
Имел он плешь, слонов и много
Халатов, жен и бахтиар.
И как ни правил он, все, кто его встречали,
«Да здравствует наш шах!» – ему всегда кричали.
Гулял он утром по садам,
Сидел подолгу за Кораном,
Обедал днем и за кальяном
Звал мудреца по вечерам.
Он не любил войны, не предавался риску
И по ночам к себе на час брал одалиску.
Раз двух провинций высох грунт
И не внесли они налоги.
«Повесить всех мужчин за ноги, –
Рек шах, – и кончен будет бунт».
И тотчас же, во исполненье шахской мысли,
Все неплательщики вниз головой повисли.
Шах Мадпадар раз захворал,
Не помогло ему лекарство,
И он пред смертью сыну царство
И званье шаха завещал.
«Не знаю я, за что, — сказал при том шах шаху, –
Мне благодарным быть всесильному Аллаху».
ГРУСТНЫЙ ГРАНД
Жил музыкант когда-то,
Жил с лютней музыкант;
Его любил, как брата,
Угрюмый, знатный гранд.
Звенеть на струнах лютни
Тот сам, грустя, любил,
А музыкант лишь плутни
С девицами водил.
Длиннее ночи стали
Под осень… Гранд скучал.
В печи дрова трещали
И освещали зал,
Рождали отдаленья,
Пугая и маня,
Мгновенные виденья
При бликах от огня,
А ночи тьма так жадно
Приблизилась к окну,
Неведома, громадна.
Как жутко одному.
Расстроенный и скорбный,
Взял тихо лютню гранд
И крикнул, чтоб проворный
Явился музыкант.
Тот звонко по ступеням
Взбежал в пустынный зал…
«Сыграем песню теням», –
Нахмурясь, гранд сказал.
Под звуки замечтался,
Поникнул гранд челом,
И пел бедняк, смеялся,
Что тени всё кругом.
Как тени, все созданья
Бегут во временах…
Что наши все познанья?
Ничтожество и прах!
Пред ямой гробовою
Мы сами тень одна…
У гранда под рукою
Тут лопнула струна.
Сказал он: «Перестанем.
Что, правда, мы грустим?
Мы песню славе грянем
И шпагой зазвеним!»
И пел бедняк, что чаще
Лишь мучит слава глаз,
Всё в славе преходяще,
Всё портит злостью нас,
Уходит, оставляя
Над нами смех, она…
У гранда тут вторая
Порвалася струна.
Сказал он: «Нет, не надо!
Что славы лживый вид?
Пусть донне серенада
На лютне зазвучит».
И пел бедняк, что скупы
На ласки жены к нам,
Что донны очень глупы
И тягостны мужьям;
Есть шип на всякой розе,
И с умной донной жить –
Всю жизнь в красивой позе
Пред нею надо быть.
Как мы бы ни старались,
Обманет донна нас…
Тут струны оборвались
У гранда все зараз!
Сказал бедняк, повеса
С смеющимся лицом:
«Споем про трепет леса,
Про молодость споем,
Про месяц, что так светел,
Про моря злой бурун…»
Но гранд ему ответил:
«На лютне нету струн…»
КАРДИНАЛ РИШЕЛЬЕ
В Париже голод раз настал:
Народ стал нищ, а был лишь беден.
Кардинал Ришелье сказал:
«Придется удвоить число обеден».
Мадам Шеврез на пышный бал
Не променяет сумрак храма.
Кардинал Ришелье сказал:
«Печально. Но будет другая дама».
Кюрэ Урбан молву снискал,
Что он для дам небезопасен.
Кардинал Ришелье сказал:
«Сожгите Урбэна – не будет басен».
МУШКАТЕР(К картине Мейссонье)
Посв. Гансу фон-Шредеру
Пред отпертым окном, любуясь, как красиво
Заката луч багрит граненое стекло,
Усатый мушкатер пьет мюнхенское пиво.
А в комнате уже темно.
Рапира длинная с витою рукоятью,
Ботфорты тяжкие, позвякиванье шпор
И сброшенный кафтан. Сам мушкатер к Распятью
Подолгу обращает взор:
«Пусть на дуэли мне не одолеть маркиза,
Пусть жид, мой ростовщик, получит всё с меня,
Но пусть скорей придет хорошенькая Лиза,
Чертовка милая моя…
За это луидор я брошу вон тем нищим!»
И, покрутив усы, веселый мушкатер
В кисете шелковом, в штанах, за голенищем
Напрасно ищет луидор.
«Ах, руина была молодою…»
Ах, руина была молодою…
В вихре танцев звенел этот зал,
Разноцветною знати толпою
И улыбками дам он блистал.
Этот замок упорно когда-то
Отбивался от штурма врагов,
Здесь в воротах сражались солдаты,
Был завален убитыми ров.
Казематом та башня бывала:
В подземелья был паж заключен.
Дочь барона его целовала,
И узнал это старый барон.
А теперь здесь пастух утомленный
В жаркий полдень под сводами спит
Или путник, в мечты погруженный,
Долго бродит, глядит и грустит.
В ГЕТТО
В Генуе, в гетто угрюмом,
Где подвижной Израэль
Бродит с галденьем и шумом,
В улице узкой, как щель,
С умной и ласковой Сарой
Жил, занимая чердак,
Вечно-задумчивый, старый,
Мудрый раввин Исаак.
Старшая дочь его, Хая,
Ходит к синьорам стирать,
Мера, дочурка меньшая,
В кухне должна помогать,
Сын его, Борух, сгибает
Спину за вечным шитьем,
Сам Исаак изучает
Тору и ночью и днем.
В ВЕНЕЦИИ
I«Кто молчаливей и скромней…»
Кто молчаливей и скромней
Послушника Джордано?
Он над Писаньем много дней
Не разгибает стана,
Пред юной девой капюшон
Он опускает низко,
Уставу всех вернее он
Блаженного Франциска.
Но ночь… и ряса спала,
Под бархатом камзола
Кинжал хороший скрыт;
В тьме узкого канала
Неслышная гондола
По черни вод скользит.
II«Несчастна, но горда жена…»
Несчастна, но горда жена
Богатого сеньора.
Как долго молится она
Под сводами собора!
Иль на балконе, на гранит
Облокотясь лениво,
По целым дням она молчит,
Одна, грустна, красива…
Но ночь… и ждет гондолы
И ловит каждый лепет
Канала об уступ…
Чьи это баркаролы,
Изящный стан и трепет
Упорных, наглых губ…
БЕССМЕРТНЫЙ(Загадка)
Мыслители… священнее мучеников.
Магомет
Когда он в Риме жил – то хлеба
И зрелищ он не вымолял;
На отмелях его видало небо,
А он – начало всех начал.
А в Средние Века, суровый,
Он жил в алхимии мечтах,
Вотще искал источник жизни новой
В кабалистических огнях.
Но был он и толпы гигантом-демагогом:
Жег, как Кальвин; как Гус, был сам сожжен.
Он был певцом – Гомер, ведь это он.
В течении веков он претворялся в многом:
Он – мыслящий, готический собор,
И океан спокойный, и кондор.
«В стужу лапландец едет на ловлю…»
В стужу лапландец едет на ловлю,
Едет Клитукко на утлой байдарке.
«Вот, – говорит, – я жене приготовлю
Славные с моря подарки».
Холодно, холодно в синем просторе;
Ветер ловца сквозь доху пробирает;
Берег – пустынный, пустынное море,
Льдины вдали проплывают.
В лодке Клитукко рыба трепещет;
В море, как нерпа, ныряет байдарка;
Рыбарь визжит от удачи и плещет
Веслами. Трудно. И жарко.
Видит он дым, струю голубую.
Море рычит и швыряет валами.
Будет он прыгать и рыбу сырую
Рвать всей семьею зубами.
ИЗ ТИРОЛЬСКИХ СКАЗАНИЙ
Посвящается Е. И. С<тарынке>вич
Das ist der alte Marchenwald!
H. Heine
I. Лапа Черта
Есть в Тироле сеть ущелий,
Где не бродят пастухи,
Не слыхать свирельих трелей,
Не помяты стадом мхи.
Пять хребтов остроконечных,
Словно лезвие ножа,
Расползлись в извивах вечных
От угрюмого кряжа.
Шесть меж ними трещин вьется,
Шесть ручьев по ним смеется.
Это мертвые драконы
Тяжко брюхом разлеглись.
Зубья каменной короны
В небо голо поднялись,
У застывших в глыбах трупов,
Как щетина, по бокам
На уступы вниз с уступов,
По гигантским ступеням,
Лес ползет мохнатых елей
До глубин глухих ущелий.
Стены их близки и плоски,
Мох их бархатный пятнит,
Неба узкая полоска
Извивается, бежит;
Цепко впились в камни ели,
Темь кидают с высоты…
Так и мнится – эти щели
В глубь прорезали кроты
Иль волшебники мечами
Проломали меж горами.
Шесть ручьев из скал отвесных,
Шесть лукавых и живых,
В глубине прорезов тесных,
Разрывая глубже их,
Змейкой, змейкой серебрятся,
Водопадами звенят,
С черной галькою струятся,
С елью глупой говорят,
Слух ей рокотом ласкают,
Злобно корни подмывают.
Тот клубок зловещих трещин
И утесистых хребтов
Лапой Черта был окрещен
У тирольских мужиков.
Очень, очень было жутко,
Очень дико было там:
Там и днем пройти не шутка,
А не то что по ночам.
Эту местность все не любят,
Даже леса там не рубят.
Там звучат все звуки ново:
Будто кто-то ловит их,
Пересмеивает слово
В звуках странных и других.
Горы снова их подхватят,
Звякнет где-то будто сталь,
По верхам леса раскатят
Звук растущим шумом вдаль,
Воды булькнут, забормочут
И лавина прогрохочет.
Чуть ступил – к земле приникнул –
Слышно, тихо подо мхом
Кто-то пискнул и хихикнул
Ядовитым голоском,
За спиною кто-то шуркнул,
Веткой хлопнул по руке,
Где-то кто-то под нос буркнул,
Стон раздался вдалеке,
Стон девический, молящий,
И коза мелькнет из чащи.
По ночам же лес подманит
Да как схватит темнотой,
Завлечет и задурманит
Серебристою водой…
И молчит… а в самой гуще
Вдруг всё разом зашумит,
Задрожит лесная пуща,
Кто-то в ухо зарычит,
Гаркнет черный с бородою
Вот над самой головою.
На полянках пляшут феи,
Молодые ведьмы в круг;
Месяц светит; корчась, змеи
Обвивают мрамор рук;
Средь листвы мильоны блесток,
Гномы шмыгают в кустах,
А придешь на перекресток
Двух ущелий – там монах,
Весь закутан, очень длинный,
Бродит тропкою пустынной.
Есть там камень, черный, мшистый,
Со значками по бокам…
В кости раз играл нечистый,
Эту кость и бросил там.
Счастья нет кому иль страху,
В полночь к камню пусть придет
К молчаливому монаху
И знакомство с ним сведет.
Нужно взять с собою кошку
И от Библии застежку.
Из пещер гиганты-сони
Рыжекудрые встают,
Их мечи, щиты и брони
Весят ровно двести пуд.
Нагремят они довольно
За ночь свалкой удалой,
Копья их, как колокольни,
Голос их, как рев морской.
Их кулак не меньше хаты,
А руками горы сжаты.
Раз охотник Люгер ночью,
Пробираясь в тех местах,
Одного видал воочью
Великана на горах.
Как на этого детину
Поглядел он, так и стал.
Тот с вершины на вершину
Тенью черною шагал,
И, ломаясь, вниз в провалы
Из-под ног катились скалы.
А старушка Минна гнома
Раз поймала под кустом;
Развязала короб дома,
Где ж он в коробе пустом?
Горько плакала старушка:
Ведь несла она домой
Там телятину и сушки,
И поел всё карлик злой!
А еда была не Минны,
А старушки Вильгельмины.
Мальчик Генрих заблудился
В Лапе Черта прошлый год,
На шесть дней запропастился.
Отыскал его народ.
Он лежал, совсем изранен,
На скале, один, без сил…
Был он очень бледен, странен,
Ничего не говорил…
И теперь он всех боится,
Всё молчит и сторонится.
Так что все в округе знали,
Что недоброе там есть.
Если парни пропадали,
Иль коровы, где – Бог весть, –
Иль жена закон забыла,
Иль кто в церковь не ходил –
Не без Лапы Черта было
Дело – всякий говорил.
И вопрос за камельками
Обсуждался стариками.
II. Портняжка-весельчак
Мальчик Генрих!
Бедный малый,
Что ты скрыл в своих очах?
Расскажи, что ты, усталый,
Видел, слышал в тех горах?
Генрих, Генрих! Мать не слышит,
Громко твой отец храпит,
Гретхен тоже ровно дышит,
Всё вокруг глубоко спит:
Стулья, кресла, ружья, платья,
Бог не спит лишь у Распятья.
Мальчик Генрих! Расскажи же,
Я чужой тебе, но друг,
Сядь со мною рядом, ближе,
Прогони ночной испуг…
Я – бродяга-подмастерье,
Я – портняжка-весельчак,
Собираю я поверья,
Дурню шью из них колпак,
Ленты алые девицам,
Нас дурачить мастерицам.
Старым – теплый плащ, в котором
Чуть согреешься и вмиг
Быль мешается со вздором,
К детям ластится старик;
Дети шуткам вторят смехом
И грустят, коль быль грустна,
И далеким, дряхлым эхом
Отвечает старина,
Входит к нам, садится с нами
И сплетается с словами.
Разноцветны эти платья,
Как прошедшие года,
И люблю их расшивать я
Злой насмешкой иногда.
Ходит в прозвище бесчинном
Дурень на смех пред толпой,
Как в плаще, в преданьи длинном
Старый греется душой,
А девиц… как ни ругаю,
Всё я в сказки наряжаю.
Мальчик Генрих! Я иголку,
Я перо свое беру,
Буду шить я втихомолку
В эту лунную пору;
Знаю кроек я немало,
Все размеры мне даны…
Матерьяла! Матерьяла!
Дай мне бархатные сны,
Шелестящих тайн из шелка,
Всё сошьет моя иголка!
Мальчик Генрих! У порога
Пудель нас с тобою ждет,
Он в словах поймет немного,
Но он грусть твою поймет;
Сядем трое под луною,
Поболтаем по душам,
Пудель черный, мы с тобою,
Кто на свете нужен нам?
Да возьми с собой из дома
Для меня бутылку рома…
Мальчик Генрих! Много тяжкой
Грусти речи унесут;
Ты расстанешься с портняжкой,
Только птицы запоют;
По другим я, подмастерье,
Деревням пойду бродить…
Вот – уже готовы перья,
Рифмы пух готов ловить,
И к подушке с этим пухом
Ты, устав, приникнешь ухом…
III. Нитука
По подземным всем хоромам,
По урочищам лесным
Был весьма известен гномам,
Феям, ведьмам, домовым,
Даже всем стрелкам из лука –
Бородатенький горбун,
Карлик маленький Нитука,
Непомерно-наглый лгун.
Карлик злой и безобразный,
Бойкий, умненький и грязный.
Ибо этот юрконогий
Лазил всюду, всюду был,
Сам несчастный, сам убогий,
Портил всем и всех дразнил.
Он охотникам их стрелы,
На лету ловя, ломал,
Домовому перцу смело
В табакерку подсыпал,
Портил визгом вечер летний
И пускал о ведьмах сплетни.
Фей пугал он из засады,
Учинял всем зло и боль,
На него был полн досады
Зигвард сам, его король.
Королю всех гномов раз он
Так наврал, что тот был зол.
Он, Нитука-де, обязан
Сообщить, что он нашел
Клад, с которым незнакомы
До сих пор еще все гномы.
За окованною дверью
В глубине горы тот клад;
Если веру дать поверью,
Клад тот сказочно богат.
В сундуках дубовых чаши,
Утварь, золото, янтарь…
Разгорелся Зигвард: «Наше
Будет всё! Где этот ларь?
Нашей будет всё короны!
Пусть завидуют драконы».
Ладно всё, да вот досада:
По проходам к двери той
Цепью выстроиться надо,
Пресмешною чередой:
Первый должен взять второго
За нос, третьего и тот,
И так далей, много-много,
Весь Зигвардовский народ.
Если ж так им не сцепиться,
К кладу-де не подступиться.
Так Нитука, надсмехаясь,
Гномам всем, конечно, лгал:
Очень важно надуваясь,
Он ученый вид приял,
В схоластической личине
Одурачил гномов вмиг,
Говорил им по-латыни
Cives, quomodo и sic,
Что есть пять предикабилий,
Что рек Секст и что Виргилий.
Были знанья у Нитуки!
Этот хитренький был льстив
И начитан. Про науки
Очень был красноречив
И умел влиять на души.
Зигвард сам был доктор прав,
А и то развесил уши.
Завизжав, забормотав,
Гномы выстроились сами
И сцепилися носами.
Кто мог быть Нитуки хуже?
Прокружив часов их семь
По проходам, что поуже,
Где и грязь, и слизь, и темь,
Где ползли и животами
Жаб давили под собой,
С наболевшими носами
Бедных гномов той тропой
Он привел, весьма измуча,
К желудей громадной куче!
Глядь на стенку… Ну, и что там
Там свиная голова
Нарисована пометом
И подписаны слова…
В реве все многоголосом
Те слова, прочтя, твердят:
«Тем, что ищут только носом,
Желудь самый лучший клад».
Ах, тогда за эту штуку
Больно высекли Нитуку.
Правды до сих пор ни звука
Не издал несчастный лгун.
Вот какой он был, Нитука,
Бородатенький горбун!
Вечно где-нибудь таится,
По каким-то уголкам,
По оврагам копошится,
Вечно рыщет по горам,
Под землею же часами
Часто шепчется с мышами.
Это все не одобряли:
Где же видано, чтоб мышь
Гномы в дружбу принимали?
И сказать-то насмешишь!
Дружбой должен быть обилен
Подходящий гному круг:
Другом может быть иль филин,
Иль сова, или барсук,
Но с мышами стать так близко –
Нет, для гнома это низко!
Жил Нитука одиноко:
Не в проходах под землей,
На скале-игле высоко
Хитро дом устроил свой.
Он к гнезду орлов по скатам
Влез, вскарабкался, пождал,
Подстрелил орлов, орлятам
Злобно глотки перервал,
Стал там жить, скалу звал троном,
А себя считал бароном.
В капюшоне темно-красном
Часто там был виден гном.
В месте диком и опасном,
Недоступным был тот дом,
И оттуда непригожий
Чванно гном на всех взирал,
Строил пакостные рожи
И камнями вниз кидал,
А гнездо устроил путно,
Очень мило и уютно.
Смастерил из веток крышу,
А из мягких мхов постель,
А над пропастью, повыше,
Прицепил себе качель
И качался до отдышки,
В теплоте дремал гнезда;
Навещали домик мышки,
Разговор велся тогда,
И потом в деревне сало
Где-нибудь да пропадало.
Глянешь вниз – там чернь-лесище,
Вверх – морщинистый обрыв…
По скале же всё жилище,
Будто гнома полюбив,
Эдельвейсы окружали,
Эти нежные цветы,
Гордо снесшие печали,
Оскорбленные мечты,
Много мысли грустно-чистой
В холод выси каменистой.
Раз Элилла, леса фея,
Увидала на заре,
Как Нитука шел, алея
В блеске солнца, по горе.
Шел, дугой согнувши спину,
Безобразен, гадок, бос,
В каждой ручке по кувшину
Прехорошенькому нес
И цветы, была забота,
Поливал, мурлыча что-то.
А потом, в печальной лени
Сел на каменный обрыв,
Как комочек, на колени
Подбородок положив,
И сидел так над провалом,
Бороденку теребя,
Очень долго, тусклым, вялым,
Непохожим на себя…
Кривоногий, жалкий, хмурый,
Ах, какой смешной фигурой.
И Элилла подобралась
Стала гномика просить
Из кувшина, что осталось,
Хоть немножечко попить.
Он ей молча дал, бледнея,
И глядел, как никогда,
Но поморщилася фея:
Солона была вода.
Уж такой был злой Нитука,
Что ни сделает, всё мука…
ФИОРД
На уступы уступы нависли,
Бесконечность сосновых лесов,
Односложные, стройные мысли,
Многомудрая стильность стволов.
Скалы на плечи вскинули гордо
Изумрудного моха ковер,
И прозрачны изгибы фиорда,
И гранитный угрюм коридор.
Глубоки и упрямы морщины,
Строги брови квадратных громад.
Я гляжу на ступени вершины
И нахмуренный чувствую взгляд.
«Рос лотос прелестно и стройно…»
Рос лотос прелестно и стройно.
И вышел из лотоса Брама.
Храм-землю он создал спокойно.
И создал, любя, размышляя,
Людей, обитателей храма,
У южных основ Гималая.
Из праха дав тело, он душу
Дал, взявши у лотоса листья.
И людям дал воду и сушу.
Так сделав, он рек им: «Я – Брама.
На небо хочу унестись я,
Чтоб жить в созерцании храма».
«Пред кельей отшельника, в зарослях пышных…»
Пред кельей отшельника, в зарослях пышных,
У вод, серебристых и звонких, –
Рой легких газелей, пушистых, неслышных,
Изящных и трепетно-тонких.
Собрав свои ножки, прижавшись друг к другу,
Застыли они и глядели,
И много ума, и любви, и испугу
В глазах было каждой газели.
И видна готовность вдруг прыгнуть и скрыться
Их ножек, их выгнутых спинок…
И, юный и нежный, забывши молиться,
В веригах глядит на них инок.
УЧЕНИКИ ПЛАТОНА
В спокойствии бесцельных размышлений
Из Времени – большого Пантеона –
Передо мной проходят стройно тени
Учеников великого Платона.
Застенчивый Лизис, «красневший часто»,
И доблестный Хармид с сложением гимнаста.
И Гиппократ, встававший до рассвета,
Чтоб поспевать к софисту Протагору…
Но я люблю урода Теэтета:
От математики к великому простору
Он шел и до конца в нем воля не иссякла.
«Он совершил труды, достойные Геракла».
РАББИ АКИБА(Переложение из Талмуда)
Каково начало было
Рабби мудрого Акибы?
Сорок лет сей быстрой жизни
Ничему он не учился,
В сорок лет увидел в Лидде,
Как вода течет на камень.
Пригляделся к ней Акиба,
Кал-вахомер [1] мудро сделал:
«Если жидкое твердыню
Продолбит своим упорством,
Как железо слова Торы
Не пронзит сердец из плоти?»
И с учителем начальным
(Рабби Есе был учитель)
Алеф-бет и алеф-тав он
Изучил, Левита книгу,
Тору, Мишну, и Хал ахи,
И Мидраши, и Агады.
И вступали в толкованье
С ним и Симон бен-Элазар,
Знаменитый рабби Тарфон
И мудрейший Элиезер.
Беден был тогда Акиба
И питался от продажи
Вязки дров. Другую вязку
Он тащил в свой дом убогий
И расходовал, как надо.
Говорили все соседи:
«О, Акиба, вечно дымом
Ты изводишь нас! Продай же
Нам свои дрова и масла
И свечей купи для света».
Но Акиба отвечал им:
«Есть от дров моих три пользы:
Я при свете их читаю,
От тепла их я и греюсь
И на них я засыпаю».
Сорок лет не знал Акиба
Ни премудрости, ни славы,
В пятьдесят три года стал он
Сам учить публично Торе.
Егове Акиба будет
Обвинителем всех бедных.
Егова их спросит:
«Торы Почему вы не учили?»
Егове они ответят:
«Потому, что были бедны».
Егова сурово скажет:
«Ведь Акиба был беднее».
А жены того Акибы
Каково начало было?
У Севуа-Калбы дочка
Увидала, что Акиба
Был куда благочестивей
Пастухов других (Акиба
Был пастух Севуа-Калбы).
Отдалась ему девица
И сама себе сказала:
«Этот будет ведать Тору
И в Израиле великим».
Стали свататься купцы к ней,
Даже многие вельможи,
Но она всем отказала.
Ей сказал Севуа-Калба:
«Выходи же, дочка, замуж»,
Но она отцу сказала:
«Отдалась уж я Акибе».
И прогнал отец из дому
Осквернившуюся дочку
И лишил ее наследства.
С той поры жила дочь Калбы
У родителей Акибы,
Нанималась в услуженье,
Половину денег мужу
Посылала в город Лидду
На учение у Есе.
В пятьдесят три года Тору
Знал Акиба превосходно
И пришел к жене обратно
Во главе с учениками,
А последних у Акибы
Было сорок восемь тысяч.
Ах, жене своей казался
Он светлее Гавриила
В сонме ангелов небесных!
Павши наземь мужу в ноги,
Их она поцеловала.
С той поры в Бене-Бераке
Жил с женой своей Акиба,
Одевал ее роскошно,
На кровать к жене всходил он
По приступку золотому
И говаривал нередко:
«Много женщина страдала,
Изучал пока я Тору».
«В какие-то свои мечтанья…»
В какие-то свои мечтанья
Погружены пески равнин;
Луна заткала очертанья
Сетями светлых паутин;
Над далью, рощами маслин,
Стоят созвездий сочетанья,
Как бы застыли заклинанья
Меж ширью неба и долин.
Перед шатрами до рассвета
На этот сказочный наряд
Арабы нежные глядят;
Пред ними в чарках сок шербета;
Задумчива, полуодета,
Толпа девиц… И все молчат…
Лишь о любви и тайне где-то,
Волнуя, струны говорят.
ИЗ ТАЛМУДА
Трактат Авот гласит: Бодрится ум от знаний,
А сердце от любви закона. Нет тягостной любви и лишь полна страданий
Любовь Фамари и Аммона.
Предмет любви уйдет – забудутся беспечно
Любовь, и ласки, и обида; Но благо той любви, что будет крепкой вечно –
Ионафана и Давида.
Мудрец Нафан сказал: Нельзя исчислить смету
Грехам в Содоме и Гоморре,
Богатства, равного богатству Рима, нету
И нет сильней любви, чем к Торе.
Сказал Гамалиил: Кто Торы стал страницу
Учить седым, пред тьмой могилы,
Подобен старику, влюбленному в девицу,
Но не имеющему силы.
Рек рабби Симон: Истинам учить я буду,
И первая есть между ними –
Одна часть красоты рассеяна повсюду
И девять в Иерусалиме.
Но эту красоту вы можете, как в мирре,
Слезами потопить своими –
Одна страданий часть во всем великом мире
И девять в Иерусалиме.
УДЕЛ ЛЕВИТОВ
Чертя разумно линии межей
Великого раздела,
Колену Левиину Моисей
Не дал удела.
Сказал: Левиты позабудут плоть,
Как их межа забыта;
Принадлежит один удел — Господь –
Сынам Левита.
Прошли века. Израэль был разбит:
Его удел – гнет плена,
Но до сих пор задумчивый левит
Хранит удел колена.
Я понимаю, что врагам хотел
Левит предстать со славой,
Но как же смех не отнял твой удел,
О, рабби величавый?
В ШВЕЙЦАРИИ
Глубина небесная,
Камень-великан…
Пропасти отвесные
Падают в туман.
Каменны и щелисты
Стороны горы,
Склоны – можжевелисты,
Выступы – остры;
Кое-где нанизаны
Сосны в белой мгле;
Временем изгрызана,
Башня на скале…
К узким, мшистым келиям
Взлезу по камням,
К дряхлым подземелиям,
Сводам и орлам.
IIСЕКУНДЫ ЖИЗНИ
«Вы тоже не раз замечали…»
Вы тоже не раз замечали,
Есть как бы опушка у сна?
Уж брезжут какие-то дали,
Ясней очертания стали,
Темь стала прозрачна, нежна..
Редеет дремота, но где-то
Еще сновиденья видны,
Вы ловите смысл их, ответы,
Но блески сознанья, как светы
Крадутся, ложатся на сны.
Вы чуете, вот заиграют,
Ворвутся, как песни, лучи,
Но всё еще сказки витают
И женщины снов моих тают
На самой опушке в ночи…
В БИБЛИОТЕКЕ
Откинусь. Строги и важны молчащие
И книги и бюсты-мыслители.
Как славно… Лампы, страницы шуршащие
И тишь монастырской обители.
Я вижу милые лица читающих,
Серьезные, скромные, дельные,
И слышу шепоты: «стон голодающих»,
«Лассаль» и «исканья бесцельные».
«Я странную женщину знаю…»
Посв. Е.К.Щ.
Я странную женщину знаю.
Душа ее – это мое:
Я тайны ее понимаю,
Лишь только взгляну на нее.
Она несомненно прекрасна,
Но кто ж получил ее «да»?
И все говорят, что несчастна,
И очень она уж горда,
Что всё ее горе от скуки,
Что просто она холодна,
Но любят ее, ее руки,
Духи ее trefle-incarnat.
Но знаю я то, что в ней скверно
И чем она так хороша:
Душа ее страшно безмерна,
Такая большая душа…
И этой душой она смело
Всю жизнь, сразу всю, обняла,
А после в себя поглядела
И там уж души не нашла.
«В знакомой, привычной печали…»
В знакомой, привычной печали,
Один, он давно уже жил.
Над ним подшутили: сказали,
Что кто-то к нему приходил.
«Какая-то барышня были.
Ушли, не сказав ничего»…
Он думает… Нет, позабыли
Знакомые адрес его.
Но что-то вдруг в нем загорелось,
Мечтая, он странно стал ждать…
Как жалко! Быть может, хотелось
Кого-то ему приласкать…
МОГИЛЬНАЯ НАДПИСЬ В ВАЛААМСКОМ МОНАСТЫРЕ
Посвящается М. X. Б.
Могилу раннею весною
Я – вольный, грустный, сам не свой,
Нашел, бредя глухой, лесною,
Давно заросшею тропой.
И на плите, склонясь лениво,
С трудом я разобрал едва
На ней зарубленные криво,
Почти что стертые слова:
«Раб Божий Варлаам, смиренный схимонах,
Благочестивейший в сынах пустынножитель.
В двадцать втором году, в младенческих летах,
По воле Господа вступил в сию обитель.
Подвижничал в трудах, посте и послушании,
До старости радея неустанно.
Семнадцать лет пребыл отшельником в молчании
На острове Святого Иоанна».
Я часто после, как влюбленный,
Любил к плите той приходить,
Мечтать, как жил здесь погребенный,
И думать, как же надо жить…
ПУСТЯКИ
Уже в былое цепь уходит далеко,
Которую зовут воспоминаньем…
В. Брюсов
Внучка! Кинь в камин полено!
Мерзнет дряхлая спина.
Сядь-ка к деду на колено,
Что ты, милая, грустна?
Эх, в твои года, бывало,
Грусть ко мне не западала.
И с чего бы? Знай, салазки,
Барабаны да коньки…
Вот раздолье! Шутки, пляски…
Ушибусь я – мама глазки
Поцелует: пустяки.
Не вертись, голубка, слишком:
Трудно деду-старику…
Вырос, внучка, я и книжкам
Дал вскружить себе башку.
Жили мы в крутую пору,
Сколько жару было, спору…
Хоть и были безбороды,
Все мы были смельчаки…
Чернышевский! Бокль! Свободы!
Отсидел в тюрьме я годы…
Впрочем, это – пустяки.
Я с тюрьмы не изменился,
Да разбила жизнь мечты.
Я взгрустнул, да вдруг влюбился
В попрыгунью, вот как ты.
Не бывать лукавей, краше
И нежней моей Наташи…
Как я плакал, как смеялся…
Дни и ночи, ночи – дни,
С нею я не расставался,
А потом… потом стрелялся…
Впрочем, это пустяки.
Внучка! Надо баловнице
Седину мне растрепать!
Ну, тогда еще, в больнице,
Помню, много стал читать.
Года три я так учился…
Тут уж в Канта я влюбился.
Сколько знали мук, печали
Одиночества мои…
Что за крылья вырастали!
Сам писал… да не читали…
Впрочем, это пустяки.
Стал скучать, скитаться всюду,
Много видел разных стран…
Никогда не позабуду
Рим, Венецию, Милан…
Помню, страстный, дикий, хмурый,
Жил я лишь архитектурой.
Вместе с готикой сурово
В высь летели сны мои…
А Севилья, а Кордова!
Деньги прожил… Право слово,
Деньги вздор и пустяки.
Нет, не спрячешь! Я заметил!
Дай-ка трубочку мою.
Так… Вернувшись, бабку встретил
Я покойную твою.
Как она была красива…
Как печальна, как правдива…
Ты, мой друг, ее не знала;
Годы жизни коротки
Были Анины… Хворала…
Бедность нас тогда терзала…
Впрочем, это пустяки.
А потом один. Трудился,
Только дочкой и дышал…
Я с ней плакал, с ней молился,
Книги с ней перечитал.
Молодежь к нам приходила,
Дочь студента полюбила…
Ох, была она упряма,
Всё не слушалась она.
И опять случилась драма,
Умерла в Якутске мама…
Внучка, спишь ты? Внучка, а?
«Глубокой осенью я в парке…»
Глубокой осенью я в парке,
Шуршавшем павшею листвой,
Бродил без цели. Странно-яркий
С земли я поднял лист сухой.
Смотрел я долго. Он послушно
Лежал в руке, спокоен, чист…
Прелестный, тонкий, равнодушный,
Усталый, яркий, мертвый лист.
И чуждый всем, он мне казался,
Таким понятным, и без сил
К нему припал я и ласкался,
Как к той, которую любил.
ДЕВОЧКА ШЕСТНАДЦАТИ ЛЕТ
Я с нею об очень серьезном
Подолгу любил говорить,
О жизни, о будущем грозном,
Как надо, не надо как жить.
И мне доставалося больно,
Что я-де живу низачем.
Я раз улыбнулся невольно:
«А сами живете вы чем?»
Она мне так тихо сказала:
«Я вас никуда не зову.
Живу я своим – это мало…
Своим, но хорошим живу».
Сказав это, девочка сжалась,
Поникла, замолкла, грустна…
Я понял, она извинялась,
Что не героиня она!
БРОДЯГА СВОБОДЫ
Есть у «свободы» бродяги,
Вечные бури жиды…
Полные хмурой отваги,
Длинноволосы, седы,
С юным огнем упований,
С лозунгом на языке,
В помнящем много собраний
Стертом, глухом сюртуке,
С заматерелою болью
Рыщут они по подполью.
Их не разнежит природа,
Женщина не обоймет;
Речь их – «сознанье народа»,
Вечно «народ» и «народ»…
Вечно пуки прокламаций
В пазухе прячут своей,
В черной толпе демонстраций
Слышен призыв их речей…
В мысли их – время восстанья,
Жизнь их – тюрьма и скитанья.
Только заслышит, что где-то
Глухо оружьем звенят
И нищетою запета
Песнь роковых баррикад, –
Юности друга с собою,
Старый забрав чемодан,
Едет к «последнему бою»
Бывших боев ветеран,
Строгий и чуждый сомненья,
Едет на оклики пенья.
В зареве страшных пожарищ,
Чем в совещаньях, нужней,
Он – неподкупный товарищ,
Но не из крупных людей…
Но он повсюду бывает:
Встав над толпою на стул,
Митингов он покрывает
Неумолкающий гул
И «комитетом» амвонам,
Власти грозит и законам.
В конспиративной квартире
Год он, шутя, просидит;
В Лондоне был он, в Сибири,
Знает Париж и Мадрид.
Верит в слова он «работа»,
И «справедливость», и «честь»…
Всё же несчастное что-то,
Детское что-то в нем есть,
В облике, в мыслях и в слове,
В вечном «Е pur si muove»…
Мальчиком в крепость и ссылку
Суд его приговорил.
В кудрях припрятал он пилку,
Прутья окна подпилил…
Раненым спасся удачно
Некогда он с баррикад,
Двух провокаторов мрачно
Он пристрелил, говорят…
Бывшие в мае в Коммуне
Помнят его на трибуне…
Вечно без денег бедняга,
Шутит еще над собой…
Вот он, свободы бродяга,
Вот он, бродяга, какой!
Там его лягут останки,
Где он мальчишкой стоял!
Знал Гарибальди он, Бланки,
Народовольцев он знал…
Пал ему жребий жестокий:
Он еще жив… одинокий…
Смертны друзья; кто моложе,
Тот к старику не пойдет…
Любит он песнь молодежи
Слушать, но сам не поет.
Медленно пунш свой пригубит,
Вспомнит былые года…
«За революцию» любит
Выпить бедняк иногда.
И вспоминает, согбенный,
Он о какой-то казненной…
И вспоминает пожатья
Где-то в мансардах глухих,
Где заговорщики-братья
Залпом пистолей своих
Своры жандармов встречали,
Зорко беря на прицел…
Многие там умирали,
Как еще он уцелел,
Как не подрезали годы
Веру бродяги «свободы»?
Где, одинок, умирая,
Ласки захочешь и ты,
Всё еще перебирая
Старой брошюры листы?
Кто к твоей честной седине,
Кто к твоей дряхлой щеке
Склонит главу на чужбине
Где-нибудь на чердаке?
Кто же подаст тебе воду,
Кружку воды «за свободу»?
Ты от родных затерялся,
Имя свое потерял,
Хоть и за всех ты сражался,
Кто ты был… кто тебя знал?
Твердым ты был в непогоды,
К детям был ласков всегда…
Гибнет бродяга «свободы»,
Шапку долой, господа,
Пред чудаком безответным
На чердаке неприметном…
ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА
Un peu de morale aprts un реu de poetique, cela va si bien!
Diderot. Les deux amis de Bourbonne
Со мной о прекрасной погоде
Беседовал знатный старик.
Он кровный был граф по природе,
По службе ж он ленты достиг;
Величье его и томленье
Все нервы расстроили мне.
Но знать он хотел мое мненье,
Что думаю я о весне?
«Весна, – отвечал я, – малютка
Прелестных пятнадцати лет;
Ей нравится смелость и шутка,
Но верности вовсе в ней нет.
В ней чуешь – она развернется!
Она вам, как птичка, поет,
Поплачет, потом улыбнется,
И вдруг вас водой обольет.
Сбегать она любит по горкам,
Со всеми кокетка она,
Шныряет по разным задворкам,
Боса и немножко грязна…
Дочь плебса… И ей неизменным
Останется демократизм!
Но старым, седым и почтенным
Дарит она лишь ревматизм»…
Весьма не понравилось это
Сановнику. Шамкая ртом,
Вопрос он мне задал: «а лето?»
И косо взглянул он притом.
«За лето, – сказал я, – чиновных
Я сто бюрократов отдам!
Видали вы ясных и ровных,
Ленивых, хозяйственных дам?
Противна им всякая драма,
По вкусу спокойствие, смех,
И лето такая же дама
И даже получше их всех.
Она рождена буржуазкой:
Хозяйка, и мать, и жена,
Но знойной и томною лаской
Балует и нежит она.
Смеясь, она варит варенье,
Ребятам купаться велит,
Когда же в ней лопнет терпенье,
То громом матрона гремит.
Потоками слезы льет вволю,
Как скалкою, молнией бьет,
А лишь прояснится, на волю
Охотней стремится народ.
Но трудно ужиться с ней старым:
Их в пот она любит вогнать
И солнечным может ударом
Она подзатыльника дать!»
Такими своими речами
Весьма старика я сердил.
«А осень?» – сверкнувши глазами,
Меня он упрямо спросил.
«Ах, осень, – сказал я, – поэта
Еще молодая вдова.
Всегда она в траур одета,
Поникла ее голова…
В мечтах ее жизни отрада,
Печально ее бытие
И к интеллигенции надо
Причислить по праву ее.
Какою-то мыслью больная,
Она молчалива, нервна,
И вечером бродит, рыдая,
В старинных аллеях она…
Ах, ей не дано рассмеяться,
Ей грезится смерти покров.
Но следует дряхлым бояться
Коварных ее сквозняков!»
Остался такою особой
Старик недоволен весьма,
И он с нескрываемой злобой
Спросил меня: «ну, а зима?»
«О, я объясню вам и это!
Зима, стану я утверждать –
Графиня из высшего света,
Рожденная, чтобы блистать,
Алмазами хладно сверкая
И в снежно-пушистом боа,
Прекрасна она, ледяная,
Но вовсе уж не буржуа.
От плаз ее пристальных взоров
Всем нам суждено застывать,
И любит сплетенья узоров
На стеклах она рисовать.
Всегда равнодушна, жестока,
Она величаво-проста,
За холод и гордость глубоко
Не любит ее беднота,
Но мальчик веселый к ней ходит
И любит графини мороз,
А старцев за нос она водит,
И сильно краснеет их нос!»
«Молчите же! – вскрикнул советник. –
Моя это, значит, жена!
Вы, сударь, дурак или сплетник
Иль выпили много вина».
Мы чуть не подралися даже,
Но графа жена подошла,
Шепнула мне: «там же, тогда же»,
И мужа за нос отвела.
«Я гляжу на рисунок головки…»
Я гляжу на рисунок головки
На коробке моих папирос;
Но… я знаю взгляд этой плутовки,
Эти глазки и тонкие бровки,
Этот весело вздернутый нос!..
Помню встречи в ограде погостной…
Как она говорила, дразня:
«Ну, опять, целоваться, несносный!»
На коробке она папиросной,
А ведь в сердце была у меня…
УРОК
Посвящается А. Ф. К-ской
У меня за стеною учитель
С ученицей готовил урок;
И, науки знаток и любитель,
Не подслушать его я не мог.
Он в тужурке, лохматый, неловкий,
Первокурсник-студент, а она…
Маша с Грезовской чудной головкой,
Так по-детски еще сложена…
То она улыбалась немножко,
То серьезной казалась потом,
Но я видел сквозь щелку, как кошка
С милой ножкой играла тайком…
Он сказал ей: «Начнем. Расскажите
Исторически-верную суть
О Троянской войне. Не шалите.
Что вы вертитесь вечно, как ртуть?»
– «Ах, война! Ну, я знаю. То было…
Там был старец, седой-преседой…
Как его?.. Вот уже позабыла…
Он, наверно, как дядя, такой».
– «Ну, Гомер. Как не стыдно, Маруся,
Это имя святое не знать?»
«Ах, Иван Николаевич, дуся,
Я сама так хотела сказать.
Да… И был там Парис, сын… кого-то
Лучше всех, что на свете, он был.
Ну и яблоко дали за что-то…
Да, за то, что Елену любил».
– «Нет, Маруся. Парис – сын Приама.
Что ни слово у вас, то скачок.
Но Парис ни при чем тут; вся драма
Есть лишь фазис борьбы за восток»…
– «Поняла. Скрал Елену тот витязь;
Лелька-душка, шестнадцати лет»… –
– «Ой, Маруся, Маруся, стыдитесь,
И в учебнике этого нет!» –
– «Я учила»… – «Да как? Еле-еле!
Ей уж было полвека почти»…
– «Что? Полвека? Тогда неужели
Помоложе не мог он найти?» –
– «Отвечайте скорее. И кратко.
Похищенье – причина войны.
В этом факте, быть может, остатки
Эксогамного брака видны.
Менелай же, Елены муж, дабы
От Париса Елену отнять»… –
– «Как? Полвека… Пожалуй, тогда бы
Я не стала бы с ним воевать…
Ведь Елена была уж как тетя…
Вот смешно, если б это теперь
Из-за тети… И что дядя Котя
Стал бы делать? Рычал бы, как зверь!» –
Тут студент моментально надулся,
Наставление стал ей читать,
Да взглянул на нее, улыбнулся…
И вдруг сам как пошел хохотать.
А за дверью я смехом беспечно
Поддержать их хотел, видит Бог!
Но Маруся сказала: «Вы вечно
Не даете учить нам урок»…
«Измятая подушка…»
Измятая подушка,
Пот крупный на челе…
Недопитая кружка
С лекарством на столе…
Я слаб, я полн молчанья…
Раскинувшись, лежу;
В свои воспоминанья
Бесцельно я гляжу…
Я бросил книгу. Томно!
Откинулся назад…
Как бедно здесь, как скромно,
Как образа глядят.
Как страшен сумрак серый
Углов далеких тех…
Повесить бы портьеры,
Фонарь зеленый, мех,
Быть ласково укрытым,
Постель бы перестлать,
О чем-то пережитом
Прекрасном вспоминать…
И думали бы стуки
Часов. ..и в полумгле –
Заботливые руки
На пламенном челе…
ЧЕРДАК(Перевод: Beranger. Le grenier)
Я вновь на чердаке, средь этих сводов низких,
Где в бедности былой текли мои года.
Имел я двадцать лет, привычку петь, круг близких
И сумасшедшую любовницу тогда.
Богатый юностью, осмеивал задорно
Я умников, глупцов, день завтрашний, весь свет!
Шесть этажей тогда я пробегал проворно
На свой чердак, где славно в двадцать лет.
Да, был чердак мой дом – я вовсе не скрываю.
Вот здесь была кровать, жестка, стара, плоха…
Здесь шаткий стол стоял; на стенке замечаю
Написанные мной когда-то три стиха…
О, встаньте, радости, отнятые годами,
Безумства юности! Теперь их больше нет…
Для них я двадцать раз в ломбард ходил с часами
Из чердака, где славно в двадцать лет.
Лизетта милая мне в памяти предстала,
Живая, бойкая… О, Боже, как давно
Она одежды здесь на мой диван роняла,
Прикалывала шаль на узкое окно.
Чти платья, бог любви, волнистые Лизетты,
Их складки длинные, кокетливый их цвет…
Я знал, кто заплатил за эти туалеты
На чердаке, где славно в двадцать лет.
Раз, вдруг разбогатев, когда в разгар попойки
Наш дружеский кружок смеялся, пел и пил,
К нам с лестницы еще донесся возглас бойкий:
«Буонапарте при Маренго победил!»
Мы песней новою гремим в ответ; со звоном
Бокалов пенистых мы славим блеск побед!
Великой Франции не победить Бурбонам,
Как наш чердак, где славно в двадцать лет!
Уйдем, скорей уйдем! Пьянится снова разум.
Здесь молодости шум. Как он теперь далек…
Остаток дней моих я б тотчас бросил разом
За месяц юных дней, что отсчитал мне Бог,
Чтоб грезить о борьбе, о женщинах, о славе,
Окутывать весь мир в безумно-яркий бред,
Ждать жадно счастия, всё прожигать в забаве
На чердаке, где славно в двадцать лет.
НОВЫЙ ГОД
Стол накрыт и всё готово.
Новый Год я встречу снова.
Я один в избе, но в ней
Много есть моих друзей.
С старым, милым табуретом
Я в лесу глухом и диком,
С лунным светом,
С бодрым криком:
«Жизнь моя, лети вперед!»
Встречу этот Новый Год.
Я смотрю сквозь стекла окон,
Вижу снежных сеть волокон;
Снег на соснах под луной
Блещет старца сединой…
С Новым Годом, шум знакомый!
Эпос чащи, леса саги,
Феи, гномы,
Мхи, овраги,
Жизнь трущобы! Год изжит,
Новый Год нам предстоит.
Бумм… Упал, чеканя звуки,
Полный дряхлости и скуки,
С монотонностью времен
В тишину, как камень, звон.
Бумм… бумм… бумм… Глухим ворчаньем
Новый Год часы встречают,
С дребезжаньем
Умирают
Звуки где-то далеко…
Как мне жутко и легко!
Я захвачен диким бредом
Этих хриплых звуков… Дедам
И отцам они года
Отзвонили навсегда…
Эти звуки без волненья,
Без насмешки, без печали
Поколенья
Отсчитали,
А потом о смерти дне
Прохрипят они и мне…
Э, пустое! Что за дело!
Смерть мы примем так же смело,
К нам когда она придет,
Как сегодня Новый Год!
Волю дам мечты утехам,
Покучу с воспоминаньем
И со смехом,
Ликованьем
Чокнусь с милой да с другой,
Этих милых целый рой!
С Новым Годом, Нина! Где ты?
Песни прошлого пропеты,
Но приятельской рукой
Чокнись, милая, со мной.
Ты лукавила со мною
Звонким смехом, гибким станом,
И игрою,
И обманом,
Но пускай же Новый Год
Мой привет тебе снесет.
Где судьба тебя кидает?
В хате бедной воскрешает
Мысль моя твои черты…
Помнишь прошлое и ты?
Может быть, в сияньи зала
Ты мечтой своей невольной
Сквозь бокала
Звон застольный
Уловила, как сквозь сон,
Моего бокала звон?
А Наташа… Злой мой гений…
Знаешь, раз твоих коленей
(Ты была в глубоком сне)
Удалось коснуться мне.
Чем мне были те лобзанья,
Знали годы путешествий…
И страданья…
Сумасшествий…
Ах, звеня о твой бокал,
Снова я затосковал…
О, загадка дорогая,
Как грущу я, вспоминая,
Вдруг тобой заворожен,
Руки, платье, профиль, сон…
Нет, меня ты не любила.
Взглядом гордым, видом строгим
Ты разбила
Жизни многим,
И, волшебница моя,
Ведь средь них был также я!
Я другими увлекался,
Но с тобою не расстался…
Так сквозь трели тих, но тверд,
Всё один звучит аккорд…
И в жару, в любви, в напасти,
Среди смеха и проклятий,
В муках страсти
И объятий,
Изменяя, всё ж я знал,
Что тебе не изменял…
Э, не допита бутылка!
Жив еще, живет курилка!
С незнакомою одной
Чокнусь дамой молодой.
Мы друг друга повстречали
Ночью у моря… Бродили
Мы в печали,
Говорили,
И, спокойна и бледна,
Обняла меня она.
Я не знал ее. Не знала
И она, кого ласкала…
Помню грусть, покой, рассвет,
Свежесть утра, моря цвет…
Как потом она стеснялась…
С нежной силой при прощаньи
Вдруг прижалась,
И, в молчаньи,
Я, в плену двух милых рук,
Сердцем чуял сердца стук…
Помню, как она белела,
Уходя, в дали… Несмело
Я глядел ей вслед, я ждал…
Ну, еще один бокал!
Много есть, кого люблю я,
И от многих жду я плена,
Поцелуя
И измены,
Но сильнее всех фантом
В сердце властвует моем!
Тот фантом мне ночью снится,
От него мне и не спится,
От него не спишь и ты,
Ты, читатель, раб мечты.
Ах, мечта моя! Ликуя,
В дни удачи и ненастья
К ней лечу я.
Счастья! Счастья!
Хоть оно мне не дано,
Всё ж да здравствует оно!
Счастья, счастья! Говорили
Нам предания и были,
В мире счастье есть одно,
В небесах притом оно.
Может быть! Да, им богаты
Звезд мигающие очи.
Прочь из хаты!
В сумрак ночи!
Звездам я пошлю привет.
Где треух мой? Где мой плэд?
Вышел. Как морозно, славно,
Как волшебно и исправно
Месяц сосны серебрит,
Под ногою снег визжит.
Я стою под небосводом,
Под загадками-огнями…
С Новым Годом!
Чокнусь с вами,
Звезды, звезды! Ведь у вас
Время мчится, как у нас…
Для людей обыкновенных –
Не для нас, военнопленных
Наших мыслей и вина —
Жизнь, как медный грош, ясна.
Мне же, всё мне неизвестно,
Но я звезды чту родными,
И прелестно
Жить под ними,
Совершая каждый год
На планете оборот!
Я желаю звездам счастья
И еще хочу попасть я
На постель к себе! Бреду,
Месяц (или я в бреду?)
Корчит рожи над поляной;
Я ж ничуть не обижаюсь,
Добрый, пьяный,
Я шатаюсь,
Лег в постель и бормочу,
Что на звезды улечу.
«Как-то милая мне говорила…»
Как-то милая мне говорила:
«Боже мой, что у нас за мороз!
Я бы печку тебе растопила,
Если б дров ты вязанку принес.
Да купил бы на рынке дичины,
Дичь на вертеле очень вкусна…
Стыд и срам! У тебя, у мужчины,
Голодает и зябнет жена».
Но ответствовал я: «Это мило!
Нету дров у меня и дичин,
Но ты в сердце своем растопила
Превосходный и жаркий камин.
И лесов родовых десятины
Уж сожгла эта печка твоя,
А на вертеле, вместо дичины,
Сколько лет извиваюся я»…
IIIФИЛОСОФИЯ
ЗА ЕВАНГЕЛИЕМ
«Любите друг друга. Страданьем
Приблизитесь вы к небесам».
В раздумьи пред всем мирозданьем
Мог Кто-то сказать это нам.
И люди, влюбленные в миги,
Воюя, ласкают Завет,
Как розу, засохшую в книге,
Как отблеск младенческих лет.
И гордых, и грешных, и кротких
Влечет к себе голос веков,
Бездонная мудрость коротких,
Ненужных евангельских слов.
НА ЗЕМЛЕ
Воды, сосны, в воде отраженья,
С отраженьем встречаюсь моим…
Как философы, я и каменья,
Мы с достоинством мудро молчим.
И душе шелестящей я внемлю,
Много нежных сплетаю я дум…
Кто нам дал эту странную землю,
Эти воды, и блики, и шум…
Беспредельность стоит надо мною,
Но, на землю всем телом припав,
Я торжественно глажу рукою
Жесткость камня и молодость трав.
АРЛЕКИН
Надо мною властитель есть странный:
То улыбка одна, не моя.
Не она б, так в борьбе неустанной,
Может быть, проскитался бы я.
Ею, грустною, будто надгробной,
Я любуюсь подолгу один…
У меня есть уродливый, злобный,
У меня есть смешной арлекин.
Иногда я мечтаю о благе
Всех людей на печальной земле,
О совместной борьбе и отваге,
О навеки исчезнувшем зле,
И я знаю, забыться немного,
А забыться так хочется нам,
Я сказал бы: жизнь – радость, тревога,
В бой ушел бы и умер бы там.
Но желаньям моим и решеньям
Арлекин уже знает ответ;
Щурит глазки и хочет с презреньем
Мне сказать: «а тебе сколько лет?»
Иногда же я мыслю: илоты!
Будет вечно покорна, тупа,
Будет занята ритмом работы,
Будет втайне довольна толпа.
И мерещится мне временами
Не служенье им, что мне народ!
Поруганье над их алтарями
И испуг и рабов, и господ.
Но глядит арлекин мой с гримаской,
Скорбным, умным и светлым глазком…
Мне становится стыдно, и с лаской
И с насмешкой гляжу я кругом.
ОТВЕТ НА СТИХОТВОРЕНИЕ В. БРЮСОВА«ГРЯДУЩИЕ ГУННЫ»
На нас ордой опьянелой
Рухните с темных становий –
Оживить одряхлевшее тело
Волной пылающей крови.
В. Брюсов
Варвары, варвары грянут!
Вскрикнул в надежде поэт,
Жить, уничтожив нас, станут,
Гимн будет снова запет!
Но осторожный ученый
Скажет поэту: ты рад?
Вечны движенья законы –
Варвары нас породят.
Снова измыслятся воли,
Кругом движенье бежит,
«Tangere circulos noli» –
Рок, как мудрец, говорит…
«Цвет нации, – басил военный хмурый…»
«Цвет нации, – басил военный хмурый, –
Аристократия под царскою короной».
««Цвет нации, конечно, профессура», –
С достоинством сказал седой старик-ученый.
«Цвет нации, – вскричал в восторге рьяном
Семинарист, – мужик!» Но я кричу: «Трещотки,
Цвет нации (я был признаться пьяным!)
Поэты, кузнецы и девушки-красотки!»
НА ЭТОЙ МАЛЕНЬКОЙ ПЛАНЕТЕ
Перед сном на этой маленькой планете
Люди или дети, это всё равно,
Просят Бога жарко, чтоб на белом свете
Было всё прекрасно и всё им дано.
Девочка, ты хочешь куколку-героя?
Книжку хочешь, мальчик, и картинки к ней?
Попросите ж Бога, на коленях стоя,
Всё Господь исполнит для своих детей.
Даст вам игр, бирюлек, много побрякушек,
И идей великих, и прекрасных слов,
Самых лучших, милых, стареньких игрушек,
Звонких поцелуев, тихих вечеров;
Бог Господь даст денег, денег очень много,
Даст вам много кукол, можете играть…
Не просите только истины у Бога,
Не желайте только правду отыскать.
Если грустно – плачьте, если странно – верьте,
Хорошенько смейтесь, если вам смешно;
Не ищите правды, правда хочет смерти,
Люди или дети, это всё равно…
«Пред истиной стою безрадостно, но смело…»
Дьявол – логика.
Данте
Пред истиной стою безрадостно, но смело.
Всё быстро, пусто, всё легко.
Пусть солнце любишь ты, пусть сердце не истлело,
Святыни нет – нет ничего.
Я в Мефистофеля влюбился изваянье;
Он улыбался – зол и строг…
Познание вещей всегда есть отрицанье
И ergo дьявол тоже бог.
В БОЮ С НЕВЕДОМЫМ
Мысль в жизни мне была – моя в бою рапира.
Я храбро дрался ей, одолевал других,
Но на противника неведомого мира
Наткнулся я, один, отбившись от своих.
Напрасно я зову на помощь всю отвагу:
Он страшен в саване, костляв, уродлив, нем…
Безмолвно из руки он выбивает шпагу,
Хочу ее поднять и падаю совсем.
Приставлен меч к груди… Не в силах шевельнуться
И, мысля, вдруг устав, что кончен жизни путь,
Имею счастье я лишь нагло улыбнуться
Концу его меча, направленному в грудь.
«Есть много доброго у злого…»
Посв. Володе
Есть много доброго у злого,
Там есть нечестность, где есть честь.
Есть демон, верующий в Бога,
Неверующий ангел есть.
Тот демон хочет всё измерить,
Раскрыть божественный закон,
Он злобен, он не хочет верить,
И всё же к Богу близок он.
А ангел полон состраданья
И взгляд так нежен у него,
Но он таит в себе сознанье
Бесцельной бренности всего
РАЗГОВОР ДУРНОГО ТОНА
Посв. Н. М. Карамышеву
– Как ты живешь, дорогой?
– Э, брат, не жизнь, только мука.
Что ж, при погоде такой
И расхвораться не штука.
Это не то… Я здоров;
Скука, хандра одолела…
Чуть ли не в петлю готов.
Что ж так?
– Да скверное дело!
Только глаза продерешь,
Старую песню заводишь,
Что пропадаешь за грош,
Смысла нигде не находишь…
Книги? Читаю до дыр!
Либо там вздор беспредельный,
Либо докажут, что мир
Этот вот сумрак бесцельный.
Слушай-ка… Есть ли ответ
Бодрый на эти вопросы?
Право, не знаю… Есть, нет…
Ну-ка, зажжем папиросы.
«Базар замолк. Торговец, груды…»
Базар замолк. Торговец, груды
Своих товаров сосчитав,
Берет Коран. Ослы, верблюды,
За день порядочно устав,
И их владельцы на покой
Уходят дружною толпой.
Среди задумчивых, красивых,
Благоухающих чинар
Проходит много мило-лживых,
Пугливых, дерзких, нежных пар,
И, их речами смущена,
В чадру закуталась луна.
Крадется вор… Собака лает…
Всё как всегда, всё как везде,
Но муэдзин напоминает
О Цели, Тайне, о звезде!
Ах, он был стар, сей муэдзин,
Он стар был, стар и был один…
«И город, и люди забыты…»
И город, и люди забыты.
Я лег на зеленые мхи,
Упал на прибрежные плиты,
Чтоб слушать, как шепчут ракиты
И сосен рокочут верхи.
Гляжу, как на брег издалека,
Бурля, волноряд набежит,
Ударит о камень жестоко,
Расстелется плоско, широко
И вновь, уходя, зажурчит.
И носятся цепи сравнений
И мыслей о солнца лучах,
О сущности света и тени,
О жизни подводных растений
И рыб в изумрудных водах,
О рыбарях хмурых в деревне,
Затерянной в чаще лесов,
О всем, что загадочно, древне,
О сказках, о спящей царевне,
О тайне бегущих годов…
«Мою жестокую печаль…»
Мою жестокую печаль
Убьет жестокая улыбка:
Пред смертью скажут все – как жаль,
Что жизнь моя была ошибка.