МЫ, БЕЗУМНЫЕ…
IНАБАТ
Война – отец всех, царь всех.
Гераклит
ХИМЕРЫ СОБОРА NOTRE DAME DE PARIS
Una eademque res duobus modus expressa.
Спиноза
I."Философ, мысливший, что тайна..."
Философ, мысливший, что тайна
Висит над нашим бытием,
Иль непосредственно, случайно,
Поэт в безумии своем,
Иль дикий мистик, полный веры
В средневековых чудищ зла,
Взвел кто-то страшные химеры
Под небо и колокола.
В своей одежде длиннополой
Творец исчез в былых годах,
Гуляка, может быть, веселый,
Быть может, сумрачный монах,
Забыт людьми, неведом, силен,
Томимый роем странных снов,
Средь улиц спутанных извилин,
Во тьме готических домов;
Но до сих пор его творенья,
Проклятья каменные, в ряд
Над градом вечного движенья
На храме чуждые сидят.
Их лица странны. Любопытны,
Удивлены, как у детей,
Иль равнодушны, мертвы, скрытны,
С печалью каменных очей…
Иль с хищной радостностью силы
Глядят химеры злобно вниз,
Упершись лапами в перила
И перегнувшись за карниз.
II. "Под ними шумно перемены..."
Под ними шумно перемены
Как в скачке бешеной летят.
Париж сквозь лопнувшие стены
Предместья впитывает в град;
В болота движутся каналы;
Вздымает почву щебень, сор;
Чернея, старые кварталы
Уходят в глубь угрюмых нор;
Труды мильонов гибнут в безднах,
На пласт и грунт другим идут;
А под землей червей железных
Извивы мощные растут.
И, вечно новы, поколенья
Бегут и гибнут чередой…
Глядят химеры, и виденья
Над ними носятся порой.
III. "Там, за Ситэ, где снова..."
Там, за Ситэ, где снова
Сена Сливает два теченья вод,
На колокольню Сен-Жермэна
Седой звонарь, кряхтя, ползет.
Морщинист, злобен и неистов,
Смеется он, чему-то рад…
Хе-хе, ему вожди легистов,
Виконт веселый и аббат,
Сегодня в ризнице церковной
Сказали нечто… Взяв фонарь,
Пойди тихонько в час условный…
Ты дашь сигнал, седой звонарь.
Не просчитай минуты, старый…
Как было сказано, точь-в-точь…
В двенадцать ночи бьют удары.
Варфоломеевская ночь.
Во тьме, по улице унылой
Крадется тень, ползет, как зверь…
– «Ты здесь, Жильбер?» – «От ложа милой». –
– «Laudamus Deum! В эту дверь!» –
Слышны удары… В капюшонах
Шныряют страшные попы…
Прошло… У Лувра, на газонах,
Нарядной слышен гул толпы.
Маркизы милые смеются…
Роброны, шпаги, парики…
Гавот танцуется, поются
Отменно-нежные стихи…
И сам король, любезный, меткий,
Смеясь, мадам де-Помпадур
О римском папе шепчет едкий,
Весьма скабрезный каламбур.
Прошло… Фигура исполина
Ведет народ. То Жюль Дантон.
Восстанье, клубы, гильотина,
Три новых цвета у знамен…
Забыты церкви, папа, вера.
Сменили их на десять лет
Острота злобная Вольтера,
Конвента пламенный декрет.
Бегут разряженные бары,
Запачкан кровью древний трон,
Марат, Жиронда, Монтаньяры,
И наконец Наполеон…
Прошло… Солдат, как на параде,
Ровняет старый капитан,
Готов на взятой баррикаде
К расстрелу смелый мальчуган.
Вот поднялися ружья взвода…
Кричит мальчишка в дула их:
«Долой рантье! Живет свобода
Национальных мастерских!»
Прошло… Шумят бульвары, пресса,
Парламент, мэтрополитэн…
На блеск кафэ спешит повеса,
Вертлявый прыгает гамэн…
Под звездным небом в честь Ваала
Шумят, не слыша нищих плач,
Студент Латинского квартала
И из Ситэ банкир-богач.
Кокотки, биржа, преступленья,
Бульваров смех, Монмартра свист,
И, полный жажды разрушенья,
Сент-Антуанский анархист.
В мир знанья славная Сорбонна
Кидает тысячи томов,
А на окрайнах неуклонно
Растет восстанья грозный рев…
Берут начало здесь потоки
Великих слов, мечтаний, зла,
Но, даже мощные, жестоки
Здесь люди, мысли и дела.
Пройдет. Прейдут мечты и веры,
Прейдет Париж, как Вавилон…
Но пусть разрушатся химеры,
Улыбка их… ей нет времен.
IV. "Да, кто они? Я, сын усталых..."
Да, кто они? Я, сын усталых,
Сын злых сомнений, снов и мук,
Я выраженье угадал их
И обнял их, как брат и друг.
Рука ваятеля хотела
Создать дух зла… Но в те года
Считались злом желанья тела
И дух боролся с ним тогда.
Тот дух, что ведал мних безвестный,
Крестом на плитах лежа ниц,
Что после в готике небесной
Дал неуклонность, высь и шпиц.
Страстей людских обожествленья,
Рой гномов, фавнов и дриад,
Обезобразило стремленье
Творцов готических громад:
Не жил монах — он лишь молился,
Он не любил – он лишь страдал,
И фавн в химеру превратился,
В начало дьявольских начал.
И, побежденный новым богом,
Забытый бог, великий Пан,
На храме каменном и строгом
Согнул зверино-гордый стан.
Но жив бог Пан, дух первобытной,
Звериной истины лесов!
Он шелестит повсюду, скрытный,
Граненный ложью городов.
Он лицемерьем искалечен,
Греховен в мыслях и делах,
Но в душах всех един и вечен
На самых властных глубинах.
И в храме сердца, рядом с верой,
С познаньем, истиной, добром,
Веселый фавн наш стал химерой,
Проклятьем нашим и ярмом.
Да, потому химеры гадки
И потому они близки:
То наших помыслов загадки,
Всей нашей жизни и тоски.
Изумлены они, лесные,
Ненужной ложью наших дней,
Но всё же их улыбки злые
Горды победою своей.
Они повсюду торжествуют
Над храмом, мыслью и толпой,
Но, как и мы, они тоскуют
По дебри шепчущей лесной.
Прикован к лжи и камням зданий,
Я рвусь, как вы, химеры, в глушь,
Я в вас влюблен, как в злость желаний
Лесных, преступных наших душ.
ОЛАФ
Посвящается Г. А. Энгельгардту
Славные викинги ярла Гаральда
Брагу пьют с девами.
Тешат восторженно ярла три скальда
Песней напевами.
Шкуры, оружие, золото, ткани,
Люди громоздкие,
Грубые лица со шрамами брани,
Волосы жесткие.
Целых быков истребляются груды;
Чаши – глубокие.
Девушки дики, стройны, полногруды,
Голубоокие.
Хвалятся гости скитаньем по сечам,
Морю опасному…
Только Олафу похвастаться нечем,
Отроку страстному.
Молвил дан Бьерн Кнуту Грорику дану
Голосом молота:
«Я захочу, так на шнеке достану
Бочками золото».
Молвил Кнут Грорик в ответ, негодуя:
«Это ли доблести?
Я захочу, на мече принесу я
Целые области!»
Пальноке молвил им: «Храбрые даны,
Берсерки [3] сильные!
Это ничтожно – и злато, и страны,
Златом обильные.
Но среди льдов, где живет, завывая,
Вьюга мятежная,
Есть одна девушка – Хельга младая,
Дивная, нежная…
Очи задумчивы, губы сомкнуты,
Затосковавшие…
Длинных волос золотистые путы,
Руки упавшие…
Альбы-кобольды пути к ней из виду
Скрыли за тучею;
Фритьоф туда не провел бы Элиду [4]
С гридьбой могучею.
Много там викингов наших пропало
В тяжком бессилии,
И не снесли их дыханье в Валгалу
Девы валькирии.
Не побороть вам и горы, и реки,
Стужу жестокую.
Грорик и Бьерн! Не добыть вам вовеки
Хельгу далекую».
Пальноке оба смолчали с досадой,
Как поседелому.
Смерть? Но Валгала должна быть наградой
Воину смелому!
Чаши звенят и сливаются губы,
Губы-проворницы…
Только Олаф, рассмеявшись сквозь зубы,
Вышел из горницы.
Стукнул сердито он лыжу об лыжу;
Ночь была снежная.
«Сгину во льдах или Хельгу увижу,
Девушку нежную!»
Темь была черная, в яростной злобе
Ветер визжал…
Викинг дохою мелькнул на сугробе…
Так и пропал.
БРЕТОНСКАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЬ
Do-do, малыш. Пора ко сну,
А завтра бодрым встань;
Спою тебе про старину,
Про славную Бретань.
Бретонец добрых прежних лет
Был честен, прям и лих,
Среди бретонцев трусов нет,
Средь знатных и простых.
Припев:
Do-do, о, мой малыш.
Do-do, ты всё не спишь?
Увидишь сны; во сне
Ты улыбнешься мне.
Кругом такая тишь…
Do-do, do-do, малыш.
В аббатстве девушка жила,
Прекрасна и скромна,
И Божьей Матери была
Она посвящена.
Навек обеты ей даны,
Хоть ей шестнадцать лет;
В Бретани девушки верны
И ренегаток нет.
Припев.
Наш монсиньор, Гюго-де-Гук,
Ее раз увидал
И снять монашеский клобук
Он деве приказал.
Она сказала: «Нет, позор
Бретонке снять обет».
«Но трусов, – молвил монсиньор, –
Среди бретонцев нет».
Припев
Семь дней синьор не слез с седла,
Сбирая всюду рать;
На башню девушка взошла,
Проезжих стала звать.
И тридцать рыцарей, смелы,
Пришли на зов чуть свет,
Засели в башне, как орлы:
В Бретани трусов нет.
Припев.
Король вассала своего
Грозит разрушить трон,
Архиепископом Гюго
От церкви отлучен;
Гюго их всех не хочет знать,
Им дерзкий шлет ответ
И сам ведет в аббатство рать…
В Бретани трусов нет.
Припев.
На башне дева не встает
Пред образом с колен;
Витая лестница ведет
На башню в толще стен;
Ждут цепью тридцать смелых там,
Ждут славы новой дань
Иль смерть прекрасную за дам,
За Бога и Бретань.
Припев
На узкой лестнице боец
Сменял бойца. Подряд
Все тридцать пали наконец,
Убивши шестьдесят.
И каждый, падая, искал,
Гася улыбкой стон,
Девицы взор и умирал,
Как рыцарь и бретон.
Припев.
На верх с зазубренным мечом
Взошел синьор Гюго,
Смутилась дева, но потом…
Вдруг обняла его!
И тотчас, спрыгнув с башни в ров
Сдержала свой обет…
В Бретани помнят святость слов,
В Бретани трусов нет.
Do-do, о, мой малыш.
Do-do, ты всё не спишь?
Увидишь сны; во сне
Ты улыбнешься мне…
Кругом такая тишь,
Do-do, do-do, малыш…
РАЗБОЙНИКИ(Сцена в лесу)
Гей, прибавьте шагу, черти!
По тропе бери. Вперед!
Десять верст еще отмерьте.
Что окольничий возьмет?
Свет наш, батюшка, устали,
Да и раненых несем;
Гришку хлопнули с пищали,
Ранен Сенька бердышом.
Истаскали вовсе лапти,
Двое суток, знай – беги…
У боярина награбьте,
Будут вам и сапоги.
А и дали же мы трепку
В топоры тогда стрельцам!
За убитого за Степку
Уложил троих я сам.
Кабы князь Иван Ракита
Наших с тылу не разнес,
Вся бы рать была побита,
А теперча… Эка пес!
Полно хныкать! Князь-Ивана
Будет вотчина сейчас;
Будет брага вам медвяна,
Да и деньги. Вот мой сказ!
Справим пир да этой ночкой
Раздуваним и дуван…
Только, чур, с княжевой дочкой
Я ночую, атаман!
И бела ж она, стыдлива,
Носит шелковый убрус…
Люб, не люб, обнимет живо!
Ишь ты, с бабами не трус!
Только в вотчине, знай, рати
Сколько, батька, понайдет…
Ночью грянем на полати,
Девка косу не сплетет!
Дворню вешать по воротам,
Утром пустим петуха,
Да как свистнем по болотам…
Чем дороженька плоха?
Чаща, братцы, что берлога;
Не найдет и леший сам…
А стрельцам одна дорога –
Прямо к чертовым когтям.
Во одном во чистом поле
Нас сильней царева рать,
А в лесу — ходи на воле,
Эх ты, божья благодать!
Ветви – крыша; баня – ручей;
Песню, братцы, запоем,
Ночь придет – в глуши дремучей
Засидимся за костром…
Не боярски, не царевы,
Дети матушки-земли…
Что насупились, как совы?
Гей, ребятушки, вали!
«Штыки наготове…»
Штыки наготове,
Стоим мы и ждем.
Победы и крови
Иль сами умрем!
Вот туча клубится
И стелется дым –
То конница мчится,
Мы ждем и стоим.
Мы сжались друг с другом,
Пред нами в пыли
Товарищи кругом
Горой полегли,
Пусты патронташи,
Нет пуль для пальбы,
Повязками наши
Обмотаны лбы,
Устали солдаты,
Убит капитан,
Осколком гранаты
Пробит барабан,
Разорвано знамя,
В крови сапоги,
К нам в топоте-гаме
Несутся враги.
Далеко блистая
Железом кирас,
Их конница злая
Ударит сейчас.
Нахмуривши брови,
Стоим, как гряда.
Штыки наготове –
Скачите сюда!
КОЛДУНЬЯ
В какой-то тщете бестолковой
Бегут, забываясь, года…
Нет цели, нет прочной основы,
Хандра забредет иногда.
Знакомой и хитрой повадкой
На плечи усядется мне,
Наклонится к сердцу украдкой,
Созвучья твердит в тишине.
И чтоб раздразнить, начинает
Рассказ, что когда-то была
И где-то поныне витает
Колдунья свободы и зла.
Повеет ее покрывало
И копья хватает народ,
Том Мюнцер спускает забрало
И Жижка гусситов ведет.
Смеется колдунья, играет,
Всё новых рождает борцов…
Арнольд Винкельрид умирает,
Вонзив в себя копья врагов.
В Владимире рыщут татаре,
Вкруг храма сраженье идет…
Не сдались, погибли в пожаре,
Епископ и вольный народ.
Я знаю, над ними витала
Колдунья, легка и светла…
Она им венцы обещала,
Но даже гробов не дала.
При Ватерло с ней погибали
Гвардейцы под грохот фанат,
Ее коммунары видали
На гребнях своих баррикад…
То манит борьбой поколенья,
То мрачной идеей блестит…
Ах, любит она представленья
И смертью актеров дарит!
И быстро меняет арены,
Характер трагедий, борцов…
За ней опустевшие сцены,
И трупы, и гогот глупцов.
Но каждый борец, как в невесту,
В ту злую колдунью влюблен,
С ней Разин шел к лобному месту,
С ней шел к гильотине Дантон.
И к казни когда приближался,
Бесстрастен, как мраморный бюст,
Над ней, но и ей улыбался
Задумчивый, гордый Сен-Жюст.
На плаху свершать обрученье
Ведя жениха своего,
Вопьет она всё наслажденье
Последних объятий его,
Подскажет угрозы, проклятья,
Безумно его обоймет
И жертву в другие объятья
Она палачу отдает.
И люди идут с нею, зная,
Что будет потом эшафот…
И жду я – волшебница злая,
Когда же черед мой придет?
«Гудит толпа, ревет. Пугливый император…»
Гудит толпа, ревет. Пугливый император
Две сотни христиан отдаст сегодня ей.
Гудит толпа, ревет. Откормленный сенатор,
Легионер седой, оборванный плебей,
Вольноотпущенник, жрец Зевса-Аполлона,
И публикан, и грек — поэт и шарлатан –
И претор, и вигил, гетера и матрона,
Все жаждут увидать мученья христиан.
Еще вчера склонил вон тот сухой патриций
Префекта гвардии в свой заговор войти,
Еще вчера толпа, как в дни былых комиций,
Грозила Палатин до камня разнести,
Еще вчера остряк, взобравшись на колонну,
Публично трон, сенат на рынке осмеял,
И цезарь сам вчера боялся за корону,
Когда он на стене ту шутку прочитал.
А уж сегодня Рим охвачен восхищеньем –
В амфитеатре смех, рукоплесканье, вой,
И с Рубрией Нерон спокойно и с презреньем
Смеется над толпой, над римскою толпой…
И взор его, скользя по мраморным балконам,
На многих богачах кладет свою печать,
И знают те тогда – письма с центурионом
И ловко вскрытых жил им уж недолго ждать.
ВАТЕРЛО
Поcв. Леве
Они весь день упорно бились,
В крови был каждый метр земли;
Как муравьи, зашевелились,
Как лавы ток, на штурм пошли.
В огне расстраивались роты,
Взмывала снова их волна…
У англичан крепки высоты,
А у французов – знамена.
Подует ветер, дым развел,
И видны люди, шишаки…
Здесь – Дэноэтт, а это Нея,
Как рожь, колышатся штыки…
И, бывший пленник, вновь могучий,
Вновь вождь, глядел Наполеон,
Как в бой ползли живые тучи,
Густые полчища колонн.
На план глядит, потом оставит,
Трубу подзорную берет…
Огонь орудий центр раздавит,
Пехота фланги обойдет.
Идут полки полкам на смену,
Шотландцев ломит их напор,
Пруссаков гонит к Сент-Амьену,
Под грозный клич: «Vive l’empereur!»
Огонь враждебных канониров
Стал прерываться, стал слабей…
В крови, в лохмотьях от мундиров,
Aранцузы взяли цепь траншей.
К ним адъютант, презрев дорогу,
Несется по полю в карьер:
«Придут сейчас к вам на подмогу
Войска Груши!» – «Vive l’empereur!»
«Vive l’empereur!!» – В пылу геройском
Солдат усталость позабыл…
Но не Груши, а Блюхер с войском
Зашел французам прямо в тыл.
Вдруг где-то странное смятенье…
Полки, рассыпанные, ждут…
Штыки блеснули в отдаленьи…
Пруссаки линией идут!
И недолга была защита,
Удар был дан, и роковой;
Высота немцами отбита,
Не истомленными борьбой.
Пошла пальба; везде разбиты,
Французы падают, бегут…
Наполеон средь хмурой свиты
Молчит, глядит… Все мрачно ждут.
Еще раз дряхлые Бурбоны
Корону рвут из сильных рук…
Бегут и гибнут легионы
И трупы валятся вокруг.
Что будет завтра, после боя?
Наследный принц… Грядущий суд…
В дыму и копоти, без строя,
Из битвы воины идут.
И полн сомненья, думы, веры,
Наполеон приказ дает:
«Пусть вступят в дело гренадеры,
В атаку гвардия идет».
Взвились с единым лязгом ружья:
Штыки примкнули семь колонн.
Конвент им выковал оружье,
А закалил Наполеон.
Они родились под грозою
И не расстались больше с ней,
Своей плебейскою рукою
Ниспровергая королей,
И, задавив прикладом твердо
Свободу Франции в пыли,
Они свободу миру гордо
На остриях штыков снесли.
Стары, они видали виды
В трудах походов и боев,
И с мощной выси пирамиды
Их сорок видело веков.
К ним маршал Ней, тоской объятый,
Сверкая шпагою, идет:
«Глядите, храбрые солдаты,
Как маршал Франции умрет!
В атаку, старые колонны!
Победа, смерть, но не позор».
С суровым видом батальоны
Ему кричат: «Vive l’empereur!»
Раздался говор барабанов,
Команды грянула гроза,
Из-под седин у ветеранов
Блеснули смелые глаза,
Медвежьи шапки, плечи, груди
Заколыхалися вперед,
И с уваженьем шепчут люди:
«В атаку гвардия идет»…
Блестят штыки вдоль ровных линий;
И отбивая грозно шаг,
На штурм гвардейцы массой синей
В огонь несут свой старый флаг…
Закат багрил идущих лица,
И Бонапарт промолвил зло:
«Вот гаснет солнце Аустерлица
На поле брани Ватерло».
На них, гвардейцев, повернули
Враги все пушки и полки,
Но сквозь гранаты, ядра, пули
Пошли, не дрогнув, старики.
Уже зловещие пустоты
Зияют в правильных рядах,
Под гром орудий тают роты,
Как копны, валятся во прах…
Тогда какой-нибудь упрямо
Ревел усатый гренадер:
«Нас император видит! Прямо!
Сомкнись! Сомкнись! Vive l’empereur!»
И привиденья пролетали
Минувшей славы по рядам,
И громче звякали медали
За Бауцен, Иену и Ваграм.
По грудам тел видать дорогу,
Как шли гвардейцы… Гром растет
«Нас император видит! В ногу!»
В атаку гвардия идет…
Колонны шли и умирали.
И наконец, страшны, мрачны,
На полпути гвардейцы стали
В карэ, врагом окружены…
И старики заговорили
Ружейных залпов языком
И строи дымом очертили,
Как заколдованным кольцом…
Их три карэ. На них все взоры
Своих, чужих устремлены,
Веков неведомых узоры
Судьбою в них заложены,
На них одних едва держался
Наполеона грозный трон,
Весь свод истории качался
Могучей силой трех колонн.
Вкруг них, гремя, сверкают латы,
Летают конные полки,
Но крепче скал карэ квадраты
Средь волн их, высунув штыки.
Ударит конь об них, весь взмылен,
И фыркнет, станет на дыбы,
Отпрянет прочь и, бешен, силен,
Несется вновь на звон борьбы.
Какой-нибудь ездок взовьется,
Рванет мундштук и шпоры даст,
Над головами пронесется
И в центр карэ! И лег, как пласт.
Пальба, пальба… Нет счета трупам,
Карэ разорвана стена;
Стоит в огне, в дыму, по группам,
Но не бросает знамена.
Вокруг врагов сомкнулись узы,
Всё жарче бой со всех сторон…
«Сдавайтесь, храбрые французы!» –
Фельдмаршал крикнул Велингтон.
Но знамя выше подымают
Останки гвардии и: «Нет!
Молчи! Гвардейцы умирают,
Но не сдаются!» – был ответ.
Пальба… В мундире закоптелом,
В крови, последний гренадер
Упал, прижавши знамя телом,
И прохрипел: «Vive l’empereur!»
CREDO, QUIA ABSURDUM EST
Посв. В Степанеку
Не знает, что в будущем бросит
Судьба ему, что его ждет,
Какие возможности носит
В себе – человеческий род.
Мы слышали все предсказанья
Прошедших кровавых эпох:
Мечты это или гаданья,
Иль мелкие плутни жрецов.
Ни хитрым вещаньям, ни страстным
Сбываться, увы, не дано:
Устами безумных несчастным
Пророчится счастье давно…
И пусть в роковые деянья
Они превращают мечты –
Не сбудутся в жизни желанья,
Нежданные будут плоды.
Да, опытом люди богаты,
Но лишь по низам пробегут
Тревоги глухие раскаты
И мести зарницы блеснут,
Давно наболевшею злобой
Из нор зарычит нищета
И над городскою трущобой
Взовьется, как знамя, мечта,
Граждане сольются в потоки,
Зашепчется чернь по углам
И гордые черни пророки
Проклятья пошлют богачам –
Мы, те, что в сомненьях уснули,
Набата услышавши вой,
Возьмем себе ружья и пули
И кинемся в черный прибой.
Мы будем, смеясь над веками,
Над смехом веков, под огнем
В бою упиваться словами
И истиной их назовем.
И будем мы гибнуть, и шпаги
Пред смертью друзьям отдавать,
И хрипом последним к отваге
С камней мостовой призывать.
И в счастии новом и жутком
Исчезнем, как выстрелов дым,
Но, как при лобзаньи, рассудком
Безумия не оскверним.
«Хлесткий ветер совсем раздразнил океан…»
Хлесткий ветер совсем раздразнил океан;
Он зловеще темнел, он сердито рычал,
К самой ночи взбесился, завыл ураган,
Вал за валом по морю погнал.
Как фаланга в шеломах из пены, волна
Шла на штурм, говоря, к берегам,
И, ныряя из тучи, внезапно луна
Рассыпалась по пенным верхам.
Все не спят в деревушке, в домах рыбаков,
Не заставить заснуть детвору:
Не приметят сегодня, поди, маяков
Рыбаки, что ушли поутру.
И рыбачка оставила ткацкий станок,
На скале она ждет без конца…
Ветер с худеньких плеч хочет сдернуть платок,
Только слезы срывает с лица.
И бежит, колыхаяся, пенистый ряд
С торжествующим ревом к ногам;
Вот удар исступленный, и брызги летят,
Слезы моря навстречу слезам.
Но бесстрашно вперед шел на смену ему
Новый злобный и бешеный вал,
Нес зеленую, плотную к камням волну
И с размаху ее расшибал.
И остатки волны, и крутясь, и шипя,
Подымая у берега муть,
Уходили, опять приходили, кипя,
Бить угрюмо молчавшую грудь.
Эй, рыбачка, не плачь, вверь судьбу твою мне,
Я на память платок твой возьму,
Твой любезный ушел на дырявой ладье,
Я на яхте поспею к нему.
Любо по ветру посвисты мне раскидать,
На растравленных шкотах пойду,
Будет мачта скрипеть, будет парус трещать,
Буду дико кричать в темноту.
«Прекрасно вдруг, средь множества уродцев…»
Прекрасно вдруг, средь множества уродцев.
Найти лицо, которое серьезно.
Склоняюсь я пред блеском полководцев
Громивших мир рассудочно и грозно,
И пред творцом великого закона –
Гаммураби, Солоном и Периклом,
И пред умом седого Соломона,
Уставшим быть под вековечным циклом.
Прекрасен бой – фаланга македонян,
Пэан, гоплит иль римлянин триарий,
Прекрасен вождь, когда идет в огонь он –
Наполеон, Атилла, Цезарь, Марий…
Прекрасен ум, не знающий боязни,
Могучий мозг Ньютона, Гераклита,
Но ярче мысль, когда она на казни,
Герой страшней, когда уж всё разбито…
О, воля здесь терзает исполина,
Рыдая, мстя, а мысль остра, как жало…
Мечта, рисуй!.. Вот пытка Гватмодзина,
Бессильный взгляд больного Ганнибала.
Рисуй! Париж и будто гул буруна,
Гигант Дантон, грозящий небосводу,
И палачу последний рев трибуна:
«Но покажи мою главу народу!»
Рисуй!.. Костер… Старуха, зажигая,
Кладет дрова, и голос добрый, умный
Ей говорит: «о, простота святая»…
Нет, мысль его была уже безумной.
1871-ый ГОД
Глухая улица и зарево пожара.
И где-то частая ружейная пальба…
За баррикадою четыре коммунара.
Уже бесцельная, последняя борьба.
Две бочки, омнибус, разрыта мостовая…
А, слышно: далеко, но это к ним идут.
Рабочий процедил, винтовку заряжая:
«Конец. Но дети с них свое еще возьмут».
С улыбкой журналист сказал ему:
«Sapristi! Отчетливо своих не помню я детей.
Мы в политическом сейчас заплатим висте
Своею шкурою и скукою своей.
Но, chute, зуавы там…» Впились в приклады пальцы.
Угрюмо про себя всех буржуа браня,
Апаш прицелился… «Э, жирные версальцы,
Надпиленный свинец припрятан у меня…»
«Мы, четверо, умрем. Но будет жив наш пятый!» –
Сказала девушка с задумчивым лицом.
Перестреляли их, всех четверых, солдаты,
А знамя, «пятого», порвали сапогом.
НИМФЫ
Как вакханки, безумны и дики,
Изумрудные волны летят,
И смеются их быстрые лики,
И на солнце их взгляды блестят…
То не волны, то нимфы играют,
То не пеной белеется вал,
Это девичьи руки сверкают
Длинным всплеском у выступа скал.
И когда до скалы хороводы
Этих нимф долетают чредой,
То кидаются грудью на своды
И бросаются в море спиной.
И, лучистые брызги раскинув,
Вдруг ныряют и в тьме глубины
Выгоняют глазастых дельфинов
Кувыркаться на скатах волны.
Меж камней, и шумя и толкаясь,
Пробираются нимфы толпой
И летят на просторе, бросаясь
В зазевавшихся чаек волной…
Им отрадно в таинственных гротах
По подводным проходам бродить,
Чтобы в гулко-звенящих пустотах
Сладкий страх темнотою будить.
Нимфы любят греметь и швыряться
Легкокрылой рыбачьей ладьей
И на дне к рыбаку приласкаться
Серебристой своей чешуей…
Нимфы любят готовить из ила
Ложе страсти для жителей гор,
Но любовь их – коварство и сила,
И желанья их – миг и простор.
К ВЕРШИНАМ
Посв. Е. К. Щ.
Мне хочется дойти. И путь мой – путь упорных
До синих, девственных и мертвенных снегов,
До пика гор, до острозубцев черных,
Дойду один и без проводников.
Впивался в камни я по пропастям бездонным
И спал на глетчерах, на ненадежном льду,
В снегу следы челом окровавленным
Я оставлял. Но всё же я иду.
И я дойду до них, вершин обледенелых.
С когтями мой сапог и крепок мой ремень;
Я не боюсь, я верю в силу смелых
И с торжеством встречаю новый день.
Лишь в пурпурных снегах восход объемлет новый
В объятия меня, блестит мой дикий взор,
Я рог беру, и хохот мой громовый
Звенит в горах, и вторят духи гор.
Но если снова вниз спущусь я в те долины,
Где жалки все дела и царствует тоска –
Я не скажу, что я достиг вершины,
Я не возьму лаврового венка.
Влюбленный, и немой, и гордый, и усталый,
Я не скажу и ей, но взгляд ей скажет мой –
В моих глазах она увидит алый
Блеск горных льдов, окрашенных зарей.
А если в трещину на той вершине дальней,
В глубокий глетчер я сквозь льдины упаду,
То во дворец, искристый и хрустальный,
Я во дворец загадок попаду.
Там льдинки тонкие, как балдахин, застыли,
Там в лабиринте зал, прелестных, белых зал,
Бежит сонм фей средь эльфов снежной пыли
И гномы им устраивают бал.
Полюбит приходить из сказочных излучин
Ко мне рой этих фей, но чаще всех одна…
И я, в крови, безумен и измучен,
Ей улыбнусь в объятьях льдов и сна.
МАРСЕЛЬЕЗА
Сперва – лишь смутный гул. Как будто зародилось
Тяжелое… и боль… что, где – не разгадать…
В бездонной глубине. Там что-то шевелилось
И стало нарастать, сливаться, умолкать…
Как будто злость веков, неясная, в сознанье
Вдруг заворочалась, ища каких-то слов…
Нет, я уж различал – глухой протест, страданье,
Недоумение, роптание рабов.
Но то, что скрыто им, то быть должно огромным…
А гул всё ширился, всё делался сплошней,
Но он не понимал, был по-мужицки темным,
И долго-долго так… Лишь гул. Но тем страшней.
И фраза где-то вдруг раздалась одиноко,
Как медленный вопрос… Так: звуки всё растут,
Но будто бы один задумался глубоко,
Взглянул и проронил: Да что же это тут?
И сразу говор встал: Да, да, мы тоже, тоже,
Мы тоже думаем об этом, и давно!
А голос одного еще подумал строже
И как швырнет озёмь: Да скинем! Всё равно!
На миг замолкло всё. Ведь все боялись слова
И ждали все его… И вот оно… Долой!
Вдруг прокатился рев, а после цельный, снова,
Еще ударил раз, безбрежный, громовой…
А тенор первого, уж опьянев от крика,
Звенит в истерике… А там-то гром и смех,
Грегочет глубина, прорвалась, спорит дико,
Берут оружие, и много, много всех…
Они звенят, свистят, они уж не боятся,
Они разрушат всё, им надо разрушать…
Вот стали новые и новые вливаться…
Нет, их никак теперь ничем не удержать.
А, строятся уже, ровнее крик ответный…
Он уж торжественен. Да, это весь народ,
В колонны сомкнутый, восторженный, несметный,
Народ, который встал и умирать идет.
И нет уж первого, а говор развернулся
И, слившись, ритмом шел и лозунг повторял…
Ах, нет! Он крикнул вновь… Он, тенор, обернулся
И бодро, молодо, так звонко закричал.
И рявкнули в ответ на пламенные ноты
Басы мильонами и стали грохотать…
Я слушаю, нет, я… я вижу бой, высоты,
Я с Марсельезой сам иду, чтоб умирать.
ЗАКОН
Fata volentem ducunt, nolentem irahum
Кто-то из стоиков
Онтогения – повторение филогении.
Гексли
Закон, как сталь солдат, для нас звучит жестоко:
Ты чуешь в нем, что надо преклониться,
Что беспощадно он за око вырвет око,
Что он мечом скрепленная страница.
Но мировой закон, веков необходимость,
Ананкэ – рок, спокойствие – Нирвана,
Которым чужды плач, прощенье и терпимость,
Пугают всех; и жаждут все обмана.
В числе их тезисов один – других жесточе,
Закон глубин таинственного рода;
Страшны, как у медуз, его тупые очи,
И, глядя в них, не знаем, где свобода.
И он, закон, гласит: мы только повторяем
Путь прошлого; все чувства в быстрой смене
Уж предначертаны; мы сами отстрадаем
И взыщется за нас в седьмом колене.
Но нам, бунтовщикам, чья грубая порода
В себе «хочу» от Каина питает,
Так всякий чужд закон, что и сама природа
Бездушием путь знания карает.
ТРУПЫ
Посв. Зинаиде Павловне Шапиевской
Меня в даль жизни потянули
Мечты – доплыть иль пасть.
Я спасся сам, но потонули
Правдивость, сила, страсть.
Мертвы желанья и виденья.
Лежат на берегу
Моей души… Но погребенья
Свершить я не могу.
Я знаю, песнею печальной
Я в поздних, злых слезах
Не брошу в сумрак погребальный,
Но воскрешу тот прах.
И уж не прежним, страстным роем
Виденья обоймут:
Меня обхватят трупы с воем
И, как лжеца, убьют.
Я потерял в тревогах твердость,
Мой меч упал, звеня…
Поднимут злость его и гордость,
Мой меч убьет меня!
На берегу зияют трупы.
Над ними нет креста.
Убийцы – море и уступы –
Прелестны, как мечта…
IIВЛЮБЛЕННЫМ
Я знал его влюбленным нежно,
страстно, бешено, дерзко, скромно.
Гоголь
ВОСТОЧНАЯ ЛЕГЕНДА
Дочь Мухтара бен-Амунны
Всех прелестнее девиц:
Очи девы – трепет лунный
В мраке спущенных ресниц,
Взгляды девы сладки чары,
Как прохлады свежей сень,
Нежат пышные шальвары
Стана девственного лень…
А чадры прозрачной тканью
Не закрыть ланит огня,
Как тумана колыханью
Не затмить сиянье дня…
Много мудрости имеет
Бахр-Ходжа, мулла младой;
Бай-Эддин смельчак посмеет
Вызвать всех на смертный бой.
Бахр-Ходжа принес к Мухтару,
Как калым за дочь, Коран;
Бай-Эддин – пистолей пару
И дамасский ятаган.
Только нищий не к Мухтару
Снес калым свой, Ибрагим:
Под тенистую чинару
Снес он слезы – свой калым.
Но четвертый всех сильнее,
Ростовщик Рахматулла;
Стали все грозы темнее –
Нищий, батырь и мулла.
С первым проблеском рассвета,
От безумия дрожа,
Прыгнул в пропасть с минарета
Томный, страстный Бахр-Ходжа.
С первым проблеском рассвета,
На коне, в степи, один,
Был сражен из пистолета
В свалке батырь Бай-Эддин.
И по пыли, на рассвете,
Ибрагим шел, полный грез…
Он у каждой пел мечети
И ослеп от вечных слез.
ПРИНЦЕССА
На башне принцесса стояла,
Глядела на даль-синеву;
К ней рыцарь, не сдернув забрала,
С дороги подъехал ко рву.
И ей говорит неизвестный:
«На всё для тебя я готов!»
«Я требую, рыцарь прелестный,
Сто отнятых в битве голов…»
Стояла принцесса на башне,
Глядела на луг под собой;
Со стадом звенящим по пашне
Пастух к ней идет молодой.
И ей говорит на свирели:
«Как ей я могу угодить?»
«Мне надо не позже недели
Свирель золотую добыть…»
Стояла на башне принцесса,
Глядела, как стлался туман;
Идет к ней из темного леса
Разбойник, лихой атаман.
Взглянул он, веревку кидает,
Взобрался по ней на карниз,
Без спросу принцессу ласкает
И с нею спускается вниз.
Целуется с ним, бесшабашным,
По чащам бежит она с ним
К пещерам разбойничьим страшным
И мшистым озерам лесным.
Им машет головкой былинка,
Им зелень густая поет…
Кто знает, куда их тропинка,
Лесная тропинка ведет…
ОХОТНИК ЗА СЕРНАМИ
Ганс Вальтер за раненой серной.
Как серна, по камням скакал
И в зыби тумана неверной
Он девушку вдруг увидал.
Она на обрыве белела,
Недвижна, легка и стройна…
Мелодию странную пела
Насмешливым тоном она.
Видали ли вы, как светили
Искринки средь серой золы?
Глаза этой девушки были
Как искорки – быстры и злы.
Вы слышали рокот нагорный
Смеющихся, звонких ручьев?
Такой же был говор задорный,
Серебряный звук ее слов.
Вы чуяли, как замирала
У раненой ласточки грудь?
Так песня ее угасала,
Скрываясь в туманную муть…
Ползли вы, мечтая напрасно,
Орлят из гнезда доставать?
Надменных красавиц опасно,
Как этих орлят, достигать…
Ганс Вальтер под гнетом сомненья,
Пока не ушла она, ждал
И после на мху без движенья
Он целые сутки лежал.
А вставши на самом рассвете,
Собаку свою застрелил,
Спустился в долину и Грете
Он сердце свое предложил.
Он с Гретой живет неразлучно,
Имеет прекрасных коров,
Жена его ласкова, тучна,
Он весел, спокоен, здоров…
Но редко, когда заиграет
В деревне бродячий скрипач
И в звуках и ветер летает,
И гаснет трепещущий плач,
Ганс Вальтер в них чует родное,
Себя ж безнадежно одним,
И кажется, что-то большое
Навеки потеряно им…
РОМАНСЫ
Mein dunkles Herze liebt dich,
Es liebt dich und es bricht,
Und bricht, und zuckt, und vetblutet,
Aber du siehst es nicht.
H. Heine
1. «Дней моих впечатленья так бедны…»
Дней моих впечатленья так бедны,
Но пред сном я беру две руки,
И они – и покорны, и бледны,
Так изящны, нежны и тонки…
Я их медленно, тихо целую,
Одну и другую…
Одну и другую…
Сердце, сердце тогда оживает
И безумен, и радостен я…
А она далеко и не знает,
Как целую я руки ея,
Как я каждую ночь их целую,
Одну и другую…
Одну и другую…
2. «Был тревожным и пристальным взгляд…»
Был тревожным и пристальным взгляд,
И измученным нервным вниманьем…
Ты когда-нибудь видел закат,
Ты следил за его умираньем?
Ах, он знал, что искала она:
Блеска, славы, таланта и силы…
Ты читал, как принцесса одна
Трубадура ждала до могилы?
Он любил ее, но… он молчал,
А она не любила – молчала.
Ты когда-нибудь ночью рыдал
Безнадежно, угрюмо, устало?
3. «Он, злобный, вниз сползал…»
Он, злобный, вниз сползал
С безжизненных высот.
Он Бога там искал,
И там был Бог и лед.
Внизу, в селе убогом,
Не будет злой своим…
Но разве можно жить с Богом?
О, нет! Лучше быть злым.
Она устало шла
Наверх, в объятья льда.
От грубости и зла
Она бежит… Куда?
Средь льдов – покой, как в гробе,
Там некого любить…
Но разве можно жить в злобе?
О, нет! Лучше не жить.
И встретились они
И робко обнялись…
Бежали дни и дни,
Глядели двое в высь,
Где синею эмалью
Застыла глубина…
Ведь можно жить и печалью,
Если она нежна?..
4. «Перерезали черные ели…»
Перерезали черные ели
Неподвижный, огромный закат.
Оттенить его яркость хотели
Вековечные, черные ели.
Длинный ряд…
Мхом заросший, угрюмый, горбатый,
Тяжкий камень средь сосен лежал,
И горел при сияньи заката
Тяжкий камень, угрюмый, горбатый,
Как коралл.
А у камня сидел, опечален,
С отуманенным, жалким лицом,
Гном, приползший из ближних прогалин;
Он у камня сидел, опечален,
Бедный гном.
«Умерла моя светлая фея, –
Гном шептал, – а она здесь жила»…
Гном шептал, на закате алея:
«Умерла моя светлая фея,
Умерла»…
«Он ей лгал. Он смеялся, играл…»
Он ей лгал. Он смеялся, играл,
Чтоб улыбку ее увидать.
Он любил ее? Да. Но и лгал,
Чтоб не дать ей себя разгадать.
И улыбкой своей утомлен,
Он ушел в беспросветный туман…
То обман был, конечно, но он
Был безумно-бесцельный обман.
В ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ
1. «Я влюбился в глаза незнакомки…»
Я влюбился в глаза незнакомки,
В задремавшие в глуби их сны…
Мне казалось, глаза были громки,
Сны, бездонно, как омут, темны.
Мы летели вдвоем на площадке,
Жуткой ночью, по рельсам стальным,
И глаза, и прелестны, и гадки,
Ворожили над сердцем моим.
Сквозь мельканья снежинок, в тьме ночи,
Покорял меня отблеск в глазах…
Помню я, что такие же очи
Я на старых видал образах.
В них дремали глубокие чары;
Это – смерть, угадал я чутьем.
Эта женщина скрылась, кошмары
Мне оставив надолго потом…
2. «Я головку нашел у скульптора…»
Я головку нашел у скульптора,
Позабытую где-то в углу…
Завалялась средь старого сора
Та головка давно на полу.
Неокончены, начаты еле,
Чуть набросаны были черты,
Но глаза уже будто глядели,
Как в тумане, сквозь дымку мечты …
Глина ссохлась, и шрамами злыми
Змейки трещин упрямо прошли
На лице, будто свыкшемся с ними,
Ничего уж не ждавшем в пыли.
Мелко сыпалась глина сухая,
Так безжалостно, даже куски,
Равнодушно, мертво, не меняя
Выраженья спокойной тоски.
Да, головка едва выделялась,
Но прелестной, прелестной была…
Чуть родившись, она замечталась,
Статуэтка, и так умерла.
Я унес ее. Очи немые
Украшали жилище мое,
На закате носил ей цветы я,
Целовал я тихонько ее.
Я тогда был и робок, и молод,
Но тогда уже был я одним,
И мне нравился губ ее холод,
Было сладко, что я нелюбим.
Как любил я ее нерасцветшей,
Не желавшей ни мыслить, ни жить,
Не заплакавшей, молча ушедшей,
Пожимая плечом, может быть…
Я был полн величайших вопросов
И на все в ней ответ был найден.
Безбородый, печальный философ,
Как задумчиво я был влюблен…
IIIШЕЛЕСТ ТАЙНЫ
«Мансарда темная, окно, ряд книжных полок…»
Мансарда темная, окно, ряд книжных полок,
Далекая, томящая звезда.
За грудою письмен морщинистый астролог.
Прелестная, седая борода.
Дочь сзади подошла и положила руки.
Он не слыхал шагов: ковры украли звуки.
Она оставила наскучившие пяльцы,
Пришла прозрачные купать в сединах пальцы.
Он встал, открыл окно; и отдался прохладе.
С его душой лучом сплелась звезда.
Он тихо прошептал: «Здесь миллиарды стадий.
Молчание… И сзади темнота.
Они стоят вдвоем пред пологом блестящим.
Прижалась девушка, стал взор ее молящим…
– «Ты до сих пор еще боишься этой дали?» –
– «Но ведь и ты, отец…» И оба замолчали.
«В минуты прелестных бессилий…»
В минуты прелестных бессилий
Мне грезится лес шелестящий,
И пруд заколдованных лилий,
И капища мрамор блестящий.
И я, в ожиданье и муке,
При мучащем ночь полнолунье,
Иду по тропинке, дав руки
Волнующей, бледной колдунье.
Куда мы идем – я не знаю,
Но травы как будто бы знают;
Я розы рукой раздвигаю,
Чуть трону – они умирают.
И месяц, заливший просторы,
Рассыпанный бликами в чаще,
И лилии, и мандрагоры, –
Все в полночи знают молчащей.
Колдуньины руки лаская,
Шепчу я, что это тревожит;
Она поглядит, умоляя,
И палец к губам мне приложит.
Вот гулкие своды пещеры…
Там будут во тьме подземелья
Кораллы, ручные пантеры
И пьяные крики веселья!
Скорей! Я хочу, чтоб случайно,
Болезненно было ночное!
Сегодня – и трепет, и тайна,
Смерть завтра – и значит другое…
НА ГАНГЕ(Декорация)
Тишина. Воды Ганга заснули спокойно;
Пышен лес и лазурно-ясна
Даль хребтов; небо сине и знойно…
Тишина…
Дышит воздух истомою лени,
И не слышно в лесу голосов,
И застыли задумчиво тени
Двух слонов.
Красный тигр, полосатый, огромный,
Сладко нежится, вставши от сна,
И глаза переливны и томны,
Как волна…
И коварно, и мягко, с опаской,
Раздвигает узоры ветвей…
И глядят с непонятною лаской
Очи змей.
Белизною сверкают чертоги,
Мощных пагод торжественный ряд,
И факиры, недвижны и строги,
Тайны зрят.
«Она опять придет. Сегодня ночью. Знаю…»
Она опять придет. Сегодня ночью. Знаю…
Измучусь вновь в ее объятьях я.
Конечно, это бред, но я… я жду, мечтаю…
Она нема, любовница моя…
Когда она пришла? Давно. Пришла когда-то.
Откуда, как?.. Кто знает, кто поймет…
Одета, как и все, так просто, небогато,
Бледна, скромна, пока не подойдет.
И так тиха, как тень. Но поцелуи грубы,
А взор ее и страшен, и могуч…
Сейчас наклонится… сейчас вопьется в губы…
О, подожди! Не мучь меня, не мучь!
«В эпоху тьмы, в начале мирозданья…»
В эпоху тьмы, в начале мирозданья,
Когда земля еще была в лесах густых
И ящеры кишели в них,
И мамонты, и грифы, и созданья
Едва рождавшейся, испуганной мечты
Полулюдской, кочующей орды –
Сквозь ветви пальм, недвижно, вечерами,
Следили родичи лесных, крикливых стад,
Как яркий погасал закат
И облака ложились полосами.
И с первобытною, наивною тоской
Казалось им, навек гас свет дневной.
В глубинах чувств неся седые тайны,
Мы сохранили этот ночи детский страх
И скорбь о гибнущих лучах…
По вечерам, один, и у лесной окрайны,
Как дикий предок мой, могу я лишь рыдать,
Бессильный грусть словами передать.
ОБ ОДНОМ МАЛЬЧИКЕ
Жил нежный и милый ребенок,
Он лет десяти был всего.
Он хрупок был, строен и тонок,
И голос звенел у него.
Он раз простоял удивленным,
На Господа глядя чертог,
Как днем он стал сине-бездонным,
Как ночью Бог звезды зажег.
Не правда ли, небо похоже
На тонкий, прозрачный фарфор?
А ночью печальней и строже
Глядит его темный простор…
Ах, мальчик доверчивым взором
Украл бесконечную твердь:
Лицо его стало фарфором
Прозрачным, но бледным, как смерть,
И, полные страстной печали,
Печали познанья Творца,
Как черные звезды, сияли
Глаза на фарфоре лица.
«Послушай, послушай, есть нежность…»
Послушай, послушай, есть нежность,
Рожденная в самых глубинах,
Мгновенье, в котором безбрежность
Забылась в мечтах голубиных.
Приблизимся тихо устами,
Пусть будут испуганы очи…
Послушай, мы в сказочном храме
Прелестного Дьявола ночи?
Я думал о знойной печали
В священной крови человека,
Ведомого на теокали
Для Кветцалекотля ацтека.
Бьют в бубны жрецы ему звонко,
Он жизнь свою Богу подарит…
Какая в нем нежность ребенка,
Какая печаль его старит!
Пред смертью мы ищем, мы плачем,
Мы вечно в оковах железных,
И роскошь безумия прячем
В себе, в неизведанных безднах.
Заглянем! Мы в сне мирозданья,
Прислушайся к времени стуку…
Послушай – мы Божье дыханье,
Мы – миг, обреченный на муку!
Ты чуешь, нам странно, мы стали
Нервнее, и чутче, и зорче…
Ужели не все открывали
И шепот, и блески, и корчи?
Возьми же меня и замучай
Порывом затихшим, отчайным…
Ты видишь, сказать нет созвучий,
Здесь надо понять нашим тайным.
ВЕДА
Над сталью вод угрюм и мрачен
Средь томных пальм ряд скал,
А воздух тяжек и прозрачен –
Расплавленный металл.
Нагой, с лохматой бородою,
Уродлив, гибок, тощ,
Согнулся веда над водою
И внемлет шуму рощ.
И будто всё виденья бреда –
Зной, пальмы, мрачность глыб…
И околдовывает веда
Растения и рыб.
ЮЖНОЕ И СЕВЕРНОЕ МОРЕ
I. «Голубые, разомлелые…»
Голубые, разомлелые,
Плавно-сменные цвета,
Чайки стройные и белые,
Камня знойная плита…
Словно бронзовые, голые,
Славной брызжущей толпой,
С криком мальчики веселые
Ловят крабов под скалой.
Веет прелесть обыденности
Этой жизни, наших роз…
Хочешь женщин и влюбленности,
Смеха, шепота и слез…
II. «Бесконечное, свинцовое…»
Бесконечное, свинцовое
Море плещет о пески,
Небо серое, суровое,
Глыбы плоские и мхи.
Дует ветер. Бьет ритмически
Море, море… Ах, оно
Будто смотрит: иронически,
Беспощадно и умно.
Подарить хочу я бьющимся
Волнам всю мою печаль,
Плыть холодным и смеющимся,
Одиноким трупом вдаль,
Прибиваться по песчаникам
К ровношумным соснам рощ,
Разъяснять безмолвно странникам
Море, вечность, смерть и мощь…