Ушли, как облака, на мудрые вершины,
Волнуясь, истины мои.
Но за Единство мир потребовал Нирваны,
И это понял я, и, дико сжав виски,
Я завопил, упал, ногтями впился в раны
И мир разбил на черепки.
Осколки Космоса… Они блестят злорадно
И кружатся во тьме, зовя меня на пир…
А я, безумный я, я их хватаю жадно,
Чтоб вновь создать Единый мир!
«Наполнилась чаша терпенья Творца…»
Наполнилась чаша терпенья Творца,
Померкла лазурь небосвода.
Как школьник, трепещущий гнева отца,
Затихла и шепчет природа.
Лохматою тучей покрыта земля,
Как черным, развернутым стягом,
Грохочет в телеге седой Илия
И молнии блещут зигзагом.
О, молния, молния! Низость и ложь
Согреты сиянием Феба…
Зачем же ты сердце мое не пробьешь,
Прекрасная молния с неба?
«Господь, мы лежим распростерты в пыли…»
Господь, мы лежим распростерты в пыли,
И нас только ты воскрешаешь.
Господь, мы не знаем, зачем мы пришли,
Но, Господи, ты это знаешь.
Господь, мы семья обозленных детей,
Господь, у нас умерли души,
И наши страданья всё тише, слабей,
И наши призывы всё глуше…
Дай стон мне, о Господи, подлинный стон,
Чтоб плакали мы и молились…
Господь, мы блуждаем в святыне времен,
Господь, мы в словах заблудились!
ИЗ ДНЕВНИКА
Мысли стали так бледны, так бледны,
Ум мой холодно, грустно правдив,
Я спокойно гляжу как бесследно
Дни плывут, как знакомый мотив…
Я люблю, если снег уже тает,
Воздух молод, прозрачен, влюблен,
И шарманка в недвижность роняет
Свой хрустальный и нищенский звон.
Я люблю ресторанные шутки
Нас, всезнающих, гул за столом,
И на миг на лице проститутки
Безразличность и мысли… О чем?
А в туман, если мимо случайно
Чья-то тень, как эскиз, промелькнет –
Мировая беззвучная тайна
Черным обручем голову жмет…
О случайный! Откроем объятья
И прижмем, улыбаясь, гранит!
На глубинах мы братья, мы братья,
Но в глубины никто не глядит…
ПОСВЯЩАЕТСЯ Л. М. Р.
Ты смолоду жила в пустом болтливом свете,
Среди всеведущих и всемогущих фраз…
О эта барышня в научном кабинете
С циническим умом и молодостью глаз!
Ах, звезды и простор! Ведь это… это звуки?
Ах, анархизм! Charmant… Ax, Кант! Ах, роскошь зла!
Мне страшно за момент, когда в безмолвной муке
Вдруг ты поймешь всю Ложь, которой ты жила…
Что тянет нас к тебе? Веселость, сожаленье,
Иль тени прожитых, почти таких же дней?
Я так любил всегда подвальное растенье
И странно-сходный с ним цветок оранжерей…
АСТРОНОМ
Нынче комнату я приберу точно склеп,
Склеп холодный, и чистый, и белый.
Я, прекрасно-уродлив, рассудочен, слеп,
Буду хитрым и смирным в познаньи судеб,
Перед небом, безмолвной капеллой.
О, я знаю, что сущность небес – это нож,
Что Безумье гремит в Необъятном,
Но со мною всеобщая, древняя ложь
Претворять Бесконечность в невинный чертеж,
Быть рассудочным, быть аккуратным…
Что за грустные Дьяволы будут мне лгать,
Как мала будет наша планета…
Ах, от ласки, от смеха мне трудно дышать,
Я обманщик, я добрый, я страстный, я тать…
Для меня, для меня нет запрета!
SUB SPECIE AETERNITATIS
Я слышал прекрасную речь.
Как тонок начитанный лектор!
Но где же небо и меч?
Нет круга и есть только сектор…
Найди же средь чисел нам,
Господин профессор, ответы!
Ведь мы стосковались по мудрым
Где ты, тишина звезды, где ты?
Ах, брекекекекс, кричи!
Святые вопли лягушки…
На рынке идут мечи,
Мечи и идут по полушке!
И мы захотели знать,
Где ваши на Космос ответы?..
Трибуна политика?.. Нет! Бежать!
Где ты, тишина звезды, где ты?
Я был в cabaret artistique,
Я слышал треск тарантеллы…
Ах, как был вычурен миг,
А речи и скучны и смелы!
Банальный, больной экстаз…
Бессильные сны и поэты…
Манерно-свободные позы глаз…
Где ты, тишина звезды, где ты?
«Уныло по ночам перебирая эти…»
Уныло по ночам перебирая эти,
Такие мне давно знакомые стихи,
Воспринимаю вновь угасших мыслей плети,
Скорбь на пути годов оставленной вехи;
Но что больней всего – то скрыто перед всеми.
Один я вижу в них тень дальних, дальних лет,
И всё ж она везде и в каждой новой теме
И в каждой рифме их. Тень – внутренний их свет.
То имя женское, мне – полное печали;
И это имя я, нет, я не написал.
Стыдился, чтоб его другие не слыхали,
Боялся, чтоб его я сам не услыхал.
«На камне когда-то, когда…»
На камне когда-то, когда
Я высек слова: я люблю.
Там мхи разрослися богато
И надпись закрыли мою.
Но мох седовласый снимаю
И вижу вновь: я люблю…
В груди я тот камень таскаю,
Где надпись я высек мою.
L'ENNUI DE VIVRE
Зачем кричите вы, что это там громадно,
Что свято это здесь и интересно то?
Над чем дрожали вы, что вы впивали жадно,
Всё было для меня — ничто.
Жить? Жить? Серьезно жить? Какое утомленье!
Играть бирюльками, работать, быть слепым,
И, как венец, как приз – пот акта размноженья!
Какая пустота и дым…
Я вижу муравьев, лишь муравьев спешащих!
В огромных контурах народов и культур
Я вижу мрачный бег хохочущих, визжащих,
Искривленных каррикатур.
ИСКУШЕНИЯ ПРОРОКА
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился…
Пушкин. Пророк
С тех пор, как вещий Судия
Мне дал всеведенье пророка…
Лермонтов. Пророк
I. «Когда в пустыне жизнь моя…»
Когда в пустыне жизнь моя
Сплеталась с лунными лучами
И кроткий львенок и змея
В пещере были мне друзьями,
Ко мне из града приходил
Спокойный, ласковый философ,
И ночью он меня учил
Путем ответов и вопросов.
Он мерил тайны естества
И на песке рукой искусной
Чертил фигуры и слова,
Простой, медлительный и грустный.
И вновь, но иначе следил
Я за вселенною бескрайной,
И даль божественных светил
Мерцала гордостью и тайной.
И был я мыслью высоко,
Когда я слушал эти речи.
Где стройность мощная Всего
Слагалась из Противоречий.
Раз на рассвете он сказал:
– «Я знаю, ты бежал из града,
Но потому, что не познал,
Что Богу зло, как благо, надо».
И проклял я его тогда
И отвечал: «ты знаешь много,
Но презирал ты города
И не любил в пустыне Бога».
II. «Когда бросала кровь заря…»
Когда бросала кровь заря
На голубые неба ткани,
Взирали львенок и змея
На перламутровые грани.
И я колена преклонял
Пред чистотою упований
И мудрой кротостью смирял
Страданья тайные познаний.
И мыслил я, идя испить,
Наполнить звонкие кувшины:
«Философ думал начертить
И мир и смысл его единый.
Но всё бездонно глубоко –
Яйцо, песчинка, свод небесный.
Лишь дух – хранилище всего
И глубже знает бессловесный».
Но у реки, среди ветвей,
Узрел я деву молодую,
Свободно-нежную, как змей,
Как мрамор розовый, нагую.
Она сидела у воды
И косы мокрые сплетала,
И очи были две звезды,
Два веселящихся кинжала.
О, аромат ее волос
И ног ее сокрытый пламень!
И муки я не перенес,
И я упал, как труп, на камень.
Со мной мой львенок и змея,
Я провожу все дни в моленьях,
Но тело женщины меня
С тех пор терзает в сновиденьях.
III. «Был дня медлительный конец…»
Был дня медлительный конец,
Склонявший к мудрому бессилью,
Когда ко мне пришел беглец,
Покрытый ранами и пылью.
И я бальзам от ран достал,
Принес акрид ему и меду,
Он говорил и я внимал
Ему, безумному уроду.
Был низок лоб, был блеск в глазах,
Он скалил зубы, он смеялся;
Рабы восстали в городах,
Он был вождем и тоже дрался.
На узких улицах сошлись
Клинки со звоном серебристым,
На мрамор весело лились
Амфоры с ладаном душистым.
Все брали женщин и вино,
Дрались рассудочно мечами,
И выбивали в бочках дно,
И надсмехались над богами.
Был гость насмешлив, мрачен, смел,
И речь его была, как грохот,
И человеческий удел
Метался в нем, как боль и хохот.
И я сказал: «Зачем ты жил?
Твой дух пороком был окован».
Он круг со смехом начертил
И отвечал: «он заколдован».
Когда же молча проводил
Его я в горы на рассвете,
Он с грустным взглядом уронил:
«Слепец, мечтающий о свете…»
А возвратясь, увидел я
В своей норе два трупа рядом:
Была растерзана змея,
А львенок был отравлен ядом.
В слезах пред звездами я пал,
И потрясенный всеми снами,
И чуткий демон целовал
Меня печальными устами.