HOMO FORMICA
Памяти добровольно ушедшего
Вениамина Ризеля
IПЕРЕД ЦЕЛЫМ
Какого же Бога почтим мы всесожжением?
Риг-Веда. Гимн 21
СРЕДЬ ТРЕХ ПРОСТРАНСТВ
I. «Там, в прошлом, там, в дали…»
Там, в прошлом, там, в дали,
Теряются года.
Милльярды лет прошли
С тех пор, как та звезда,
Где мы живем, живет.
Бежит за годом год.
Мой взор туда глядит…
Сестра, гляди и ты!
На гнейс и на гранит
Ложилися пласты,
Земли рождался гнет.
Бежит за годом год.
Как вещий сонм страниц,
Нам ряд гласит пластов
Про прошлых рыб и птиц,
Про мощь материков,
Ушедших в глуби вод.
Бежит за годом год.
II. «Там, в черных небесах…»
Там, в черных небесах,
Огни горят светло;
Но будит в сердце страх
Их даль и их число
И вечно-мерный ход.
Бежит за годом год.
Мой взор туда глядит…
Сестра, гляди и ты!
И там ведь жизнь кипит,
Но дух моей мечты
Ту жизнь не познает.
Бежит за годом год.
И что-нибудь сейчас
Там страстно, может быть,
Не ведая про нас,
Бессилие раскрыть
Загадку звезд клянет.
Бежит за годом год.
III. «Там, в будущем, во мгле…»
Там, в будущем, во мгле,
Скрыт ряд глухих угроз
О том, как на земле
Погубит льдов мороз
Наш шумный хоровод.
Бежит за годом год.
Мой взор туда глядит…
Сестра, гляди и ты!
Беззвучен страшный вид
Последней красоты
И гордый сон высот.
Бежит за годом год.
Но Тою же Рукой
Ненужные года
Сменяются чредой,
И шар наш, как всегда,
Свершает свой полет.
Бежит за годом год.
IV. «И между трех пространств…»
И между трех пространств –
Назад, вперед и в ввысь,
Средь временных убранств,
Ты – смертный! И, вглядись,
Там смерть, ты видишь, ждет?
Бежит за годом год.
ГЛАДИАТОР
Ave, Caesar imperator, morituri te salutant.
Приветствие гладиаторов императору
Мой Бог – великий Бог. Смиренный и убогий.
Вы ларов создали; молитесь им и верьте.
Но мой бесстрастный Бог, Он – император строгий,
Которому необходимы смерти.
Создавший жизнь всего в безбрежности бездонной
Не мог не сознавать: Он дал нам чашу яда,
Но отданный на смерть, к труду приговоренный,
Я не ропщу, я мыслю: это надо.
Мой разум говорит: всё цепью неизменной
Ведет к Его добру, величью и гордыне,
И я люблю мой яд, гармонию вселенной,
Закон миров, непознанный доныне.
Израненный в бою, безумный гладиатор,
Я пред Тобой, о Бог, склонил свои колени.
«Heu! Moriturus sum, sed ave, imperator,
Saluto te!» – кричу я на арене.
ИЗ МЫСЛЕЙ ОТШЕЛЬНИКА
De sideribus atque eorum motu,
de rerum natura, de deorum immortalium vi ac potestate,
de mundi pulchritudine…
Caesar
1. «Когда от суеты, от лжи и наслаждений…»
Когда от суеты, от лжи и наслаждений
Ушел я, ибо там я плакал и страдал,
То в тишине, один, я, после заблуждений,
Нашел, в чем истина. И это написал.
Пусть это тот прочтет, чья жизнь была богата
Страданием, грехом, проклятием судьбе:
Мой брат, себе найти отрадно в мире брата,
Хотя бы он и был неведомым тебе.
Придите же ко мне! Я отдал ключ вам к дверце,
Ведущей в храм души, где мысль – мой иерей,
И вот уже полно торжественное сердце
Толпой незримых мне, но дорогих друзей.
2. «День настанет, и Космос великий…»
День настанет, и Космос великий
Привлечет твои взоры к судьбе,
Темный предок, безумный и дикий,
Полный страха, проснется в тебе.
Ты увидишь – всё странно, всё ново –
Всё прошедшее чуждо, как сон,
Ты увидишь себя, как другого,
В беспредельности звезд и времен.
И тогда ты один зарыдаешь,
Разобьешь свой клинок и фиал –
Нету слов для того, что ты знаешь,
Нету друга, который бы внял.
О, жестокие когти сомненья,
О, печаль видеть землю с небес,
Всё, как вечный поток превращенья
Иероглифы Божьих чудес,
И в отчайньи звать духов, которых
Нету сил у нас снова заклясть,
Сонмы ангелов с карой во взорах,
Толпы демонов, будящих страсть.
Неизвестный мой друг, ты устанешь
И откинешь искания ложь:
Если был ты правдивым – ты встанешь,
Если грешником был ты – умрешь.
3. «Когда пройдут века…»
Когда пройдут века
И человек поймет,
Как тайна велика
И странен жизни ход,
Тогда, задумчив, строг,
Глубоко мысль тая,
Потомок скажет — Бог,
А после скажет – я.
4. «С ученым я, о Боге споря…»
С ученым я, о Боге споря,
Сказал: Религия вечна,
Как горе, неба глубина
И смерть сынов небес и горя.
5. «Мы все, живущие на маленькой планете…»
Мы все, живущие на маленькой планете,
Пришли сюда на миг, мгновенье меньше века,
Чтоб плакать, делать зло, любить, желать, как дети..
О, как жалка, пуста, скорбна жизнь человека!
Я слышу птицы песнь и говорю: Я, бренный,
Я слышал в мире звук, и вот уж нету пенья.
Я вижу города и блеск их переменный,
Вот вещи, говорю, всего лишь поколенья.
И я гляжу в века и слышу звон столетий:
История бежит, кричащая и злая,
Лишь десять тысяч лет при бледном-бледном свете,
А дальше где-то в тьме бесследно исчезая.
Гранит старей других. И мох, его седины,
Я в умилении ласкаю осторожно.
Но много ли живут и эти исполины?
Всего милльярды лет… О, это так ничтожно!
6. «Куда бы наших дум пытливая рапира…»
Куда бы наших дум пытливая рапира
Ни проникала в глубь, наткнемся всюду мы
На связь всего со всем, на необъятность тьмы
И тайну Господа. И в этом прелесть мира.
7. «Различно все тела природа мира строит…»
Различно все тела природа мира строит:
Одно изменится в блистающий кристалл,
Но неоформленным останется коллоид.
В потоке душ людских я то же замечал.
8. «Пришел ко мне мой друг и рек мне: “Между нами”…»
Пришел ко мне мой друг и рек мне: «Между нами
Чудес ничьи нигде не видели глаза».
Я показал ему с улыбкою на пламя:
«Его изменчивость, мой друг, не чудеса?»
9. «Когда мне говорят, что, уничтожив беды…»
Когда мне говорят, что, уничтожив беды
Хозяйства нашего, найдем ответ, как жить,
Я думаю, смеясь, что гордый лавр победы
Они, конечно, в суп хотели б положить.
10. «Лишь то есть в голове, что раньше было чувством…»
«Лишь то есть в голове, что раньше было чувством».
Философ Локк так высказал сужденье.
По клавишам души мир с нежным бьет искусством
И создает симфонию мышленья.
11. «Конечно, лишь дикарь, считавший твердью небо…»
Конечно, лишь дикарь, считавший твердью небо,
А этот мир – имеющим конец,
До мысли мог дойти пред гордой ширью Феба,
Что атом есть и неделим. Глупец!
От атома я вижу бесконечность
Как внутрь его, так и вовне его;
Деление и умноженье в вечность
Должны идти всегда и от всего.
В людском уме, общественностью сжатом,
Нет зоркости. Но мир есть быстрый ветр
Несчетного. Я полагаю: атом –
Условный знак, такой же, как и метр.
12. «Мы круглого нигде в природе не встречали…»
Мы круглого нигде в природе не встречали
И аксиомы нам не в опыте даны.
Из остроумия мы круглым круг назвали:
Его диаметры повсюду неравны.
Не откажу себе я в маленькой улыбке:
Мне говорят, что круг казался кругом нам…
Так значит, засмеюсь, благодаря ошибке
Познали истину и меру мы вещам?
Мы, с Целым некогда слиянные в экстазе,
Храним, не чувствуя, законы естества,
Мысль математика – воспоминанье связи,
И слово «круглое» есть отблеск Божества.
13. «Стою среди дерев и думаю о небе…»
Стою среди дерев и думаю о небе,
О том, что я – я есмь, о жизни в этом теле.
Пусть тело тягостно и родственно амебе,
Здесь всё подчинено неведомой мне цели.
Я нахожу теперь мечту о Всем прекрасной
И знаю, что могу сказать себе: исчезни!
Здесь тайна так сложна, что мнилась мне ужасной,
Когда впервые я себя увидел в бездне.
ПРИГОВОРЕННЫЕ
Мы – в лазоревой капле простора
Вековечных таинственных сил;
Им не надо молитв, ни укора,
Ни названий им нет, ни мерил.
И, сознав это, в странном испуге,
Мы лишь жить, только жить мы хотим;
Мы несемся в неведомом круге,
Мы спешим, мы спешим, мы спешим…
Мы спешим и жестоки, и немы:
Жизнь как миг, а за жизнью лишь тьма;
Смертный приговор слышали все мы,
И земля эта – наша тюрьма.
Недоступно нам гордое небо,
Ждем мы казни в норах, как кроты,
А до казни нам кинули хлеба,
Два аршина тюрьмы и мечты.
И, друг друга грызя, хочет каждый
Взять побольше, жить в ярком огне,
Распаленный и страхом, и жаждой,
Женщин требует!.. Девушку! Мне!
Тот живет среди женщин в дурмане,
Тот считает минуты свои,
Тот застыл в равнодушной нирване…
Всех страшней, кто в уюте семьи.
Всех страшней, кто старательно моет.
Чистит, любит свой угол тюрьмы…
Это – жизни. И смерть их покроет.
Ложь, и трусость, и злость. Это – мы.
И, не зная любви и возмездий,
Ритм бьют Космоса-Бога часы,
Создавая из жизни созвездий
Чары нам недоступной красы.
«Я ЖИВУ ВО ВСЕЛЕННОЙ»
Трос мрачных предстали
Пред злым, седым колдуном.
Правды жизни искали
Пытливые долго втроем.
Путь один неизменный
Просили выяснить им.
«Я живу во вселенной», –
Ответил колдун троим.
Молвил старший: «Дорогу
Отныне я не ищу:
Сын вселенной , я Богу
Мгновения лет посвящу».
Молвил средний: «О, бренный!
Ты хочешь лишь созерцать?
Я живу во вселенной
И людям пойду помогать».
Молвил младший: «Довольно
Терзать слова бытия.
В шайке весело вольной!
Вы оба забыли про я»…
Над котлом,
В лесу глухом,
Над жаровней с ядом,
Звуки струн
Седой колдун,
С сумасшедшим взглядом,
Извлекал,
Бормотал,
Песню пел, хихикая:
«Мать-земля великая,
Небо бесконечное,
Время быстротечное!
Слушайте, убогие,
Люди, люди многие,
Вам дано по зову,
Каждому по сну,
Взяли вы по слову
Только одному.
Только сумасшедшему,
В глубь всего ушедшему –
Мука, страсть и честь
Все слова прочесть».
«Жестокая Дьявола кара…»
Жестокая Дьявола кара,
Адам у закрытых дверей,
Разбиты крылья Икара,
В цепях на скале Прометей…
О, саги! О, эхо народов!
Мы знаем паденье борцов:
Мы – скопища странных уродов
С терзанием полубогов…
СНЫ ГОРОДА
I. «Когда заснут величавые груды соборов…»
Когда заснут величавые груды соборов
И улицы станут пустынны и гулки,
Заговорят осторожные лязги затворов
И будут, как щели, черны переулки,
И чуешь ты, молчаливо несется могильник,
Куда и зачем — ты не знаешь ответы, –
Взойдет луна, возгорится бледный светильник,
Лицо равнодушное мертвой планеты,
И странною улыбкою
Сигнал даст: начинать! –
Восстанет тучей зыбкою
Ночных видений рать.
Безумцев сновидения,
Бред тягостных забот,
Ночные вожделения
Сплетутся в хоровод.
Растрепанные бороды.
Оскаленные рты…
Ночные мысли города,
Нечистые мечты.
II. «Их много, снов! Распаленные, с хрипом проклятий…»
Их много, снов! Распаленные, с хрипом проклятий
Они покидают углы и палаты.
Смеясь, ползут из альковов, больничных кроватей,
Из тюрем, подвалов, из келей разврата.
Одни бледны и прозрачны – то сны одиноких,
Другие трепещут в огне лихорадки;
Ты видишь всё, что скрывается в норах глубоких
Умов, не солгавших лишь в снах и припадке.
Сны пляшут вереницами
Под мертвою луной
И братцами, сестрицами
Зовутся меж собой.
«Сестра! Кого, бессонного,
Ты хохот?» – «Я кучу!
Я от приговоренного
К повешенью лечу.
Сегодня в сумасшедшие
Он грезы погружен.
А ты?» – «Я – дни прошедшие!
Самоубийцы сон!»
III. «Но всходит день, равнодушный, немой и безликий…»
Но всходит день, равнодушный, немой и безликий,
Ползет отвратительный, скаредный будень,
Всё тот же, тот… Просыпается город великий,
И снова путь смертных и скучен, и труден.
Но ночь придет, разгорятся вновь мысли и краски,
Польются желанья в блестящих виденьях – потоках…
Ведь правда? Да? Мы живем, лишь впиваяся в сказки
О славе, богатстве, о страстных пороках?
Внемлите бреду сонному,
Услышьте хрип больной,
Внемлите оскорбленному
Работою дневной!
О, дни его обидные,
О, пламенные сны!
Красавицы бесстыдные,
Ему, ему даны.
Веселому, прекрасному,
И счета нет деньгам!
Внемлите бреду страстному
И высохшим губам!
ДНЕВНИК МИСТИКА
1. «Мы – скальды огромных скоплений…»
Мы – скальды огромных скоплений,
Друиды больших городов;
Затеряны в кельях строений,
Замучены мыслью веков,
С глазами, открытыми дико
На свой мир, живя полусном,
С душою, исполненной крика,
Со скованным злобою ртом,
Мы бродим повсюду – по грязи,
По храмам, по душам людей,
И тайные чувствуем связи
Событий, и душ, и вещей.
В трактирах зловещих предместий
Внимаем тревоге низов
И шепчем им лозунги мести
И лестью тревожим рабов;
А ночью больными устами
Мы славим немой небосвод,
Как нежная девушка в храме,
Тоскует душа и поет…
Подолгу, упорно, без слова,
Впиваем наркозы томов,
И мысль отмечает сурово
Законы бегущих годов.
Мы мыслим. Но мысли – опасность.
Мы знаем и ночью, и днем
Всю близость к безумью, всю страстность
О всем лишь своих аксиом.
Ах, видеть все бездны, все разом,
Всё знать, всё презреть и идти,
Живя то тоской, то экстазом –
Вот розы на нашем пути.
2. «Над Невою сфинкс спокойный…»
Над Невою сфинкс спокойный,
Над свинцовою Невой…
Люд вокруг бежит нестройной,
Говорящею толпой.
Криков, звуков многозвонность,
Лица тусклые глядят…
Но поставлен в обыденность
В небеса гранитный взгляд.
И над говором, в просторе
Серой облачности дня,
Реет мысль memento mori,
Тишь презрительно храня,
Вечность каменной улыбки,
Смех таинственных очей…
Быстры, суетны и зыбки
Тени множества людей.
Знаю, чует беспредельность
Мертвый сфинкс и видит он
Мира стройность, мира цельность
И во всем один закон.
Эти люди, эти крики
И важны и неважны,
И ничтожны и велики,
Но, должно быть, и нужны.
Камень сфинкс, уж переживший
И познанье, и печаль,
Всё постигший и застывший,
Как зловещая скрижаль,
Ты познал, безумно-смелый,
Всех миров концы поэм,
Все последние пределы,
Все последние зачем…
И, познав их, нам не роздал,
В камне сжал их, ты – немой…
Но тебя ведь тоже создал
Homo sapiens! Ты – мой!
Люди, люди, прочь сомненье!
Кинем смеху жутких глаз,
Что он наше сам творенье,
Наши когти ранят нас!
3. «Я был в храме. Сквозь окна на плиты…»
Я был в храме. Сквозь окна на плиты
Падал в сумрак багряный закат.
Я был маленький, странный, разбитый,
Я один был средь Божьих громад.
Я боялся их грозных, их – рядом…
Строгость линий, торжественность стен.
Разве всё не смеялось над стадом,
Не встающим с усталых колен?
Камни жили, да, жили! Холодны,
Беспристрастны средь добрых и злых,
В высоте они были свободны,
Но желанья оставили их.
Я угадывал в вечном молчаньи
Этих четко размеренных стен
Страшно-близкое к Богу сознанье,
Без движенья, борьбы, перемен…
И я чуял усмешку презренья
Даже в плитах, истертых толпой,
Надо мной с моей ношей сомненья,
Вечно-мыслящей, нищей душой.
Полумрак… И, как когти, впилися
Эти взгляды хохочущих плит,
Эти линии сводчатой выси,
Этот скептик жестокий – гранит!
И они затолпилися густо,
Всё тесней, вкруг меня, надо мной!
Ах в душе моей страшно и пусто,
Как под сводами церкви пустой…
4. «Не оторваться… Мучительно…»
Не оторваться… Мучительно.
Чую, прильнувши к нему,
Что-то, что страшно значительно,
Миг еще, миг и пойму.
Эта улыбка застывшая
Так величаво скорбна…
Всё, усмехаясь, простившая,
Невыразимо-одна…
Мысли печального демона,
Мысли на воске лица.
Что это? Смерть? Но зачем она?
Не разгадать мертвеца…
Полно, мечтанья досужие!
Полно ль? Я буду таким…
Нет, никогда!.. Но умру же я?..
Бог?.. И молиться пред ним?..
Бог? Но и мысли молящейся
Знать ничего не дано…
Полосы пыли кружащейся
Падают косо в окно,
Клубы лазурного ладана
Тихо плывут в вышину…
Может быть, всё уж разгадано,
Всё уж понятно ему…
5. «Мир стал переменчивым, новым…»
Мир стал переменчивым, новым
Пред странной моею душой –
Могу я магическим словом
Один мир менять на другой.
Скажу я – расстанься с сознаньем,
Оно тебе лжет, как и те,
Что хитрым своим воспитаньем
Доверили ум твой мечте.
Мечты над тобою нависли,
Ты жалко обманут людьми…
Всё сам созерцай и не мысли,
По-новому всё восприми.
И в городе, с детства знакомом,
Вдруг вырастут мрачно дома,
Шум улиц покажется громом,
Нависнет зловещая тьма,
Как будто под сводами склепа
Я вижу мельканье толпы,
И люди зашепчут нелепо,
Безумны, лукавы, слепы…
Как много их, разных, как много,
И как они все не нужны…
Всё в кинематографе Бога,
И всё марьонетки, всё сны…
И лгут все и с видом беспечным
Молчат все про вечную ночь,
И словит мой слух перед Вечным
Смех Дьявола… Прочь же! О, прочь!..
6. «Пора бежать от роскоши страданья…»
Пора бежать от роскоши страданья,
Пора уйти к улыбкам и цветам…
Зачем я в ужасе слепого мирозданья,
Зачем я чувствую одно лишь то, что там!
Уйти, уйти… Чтоб быть простым, негордым,
Чтоб не понять, а прежде полюбить,
Идти, смеясь, по этим близким, твердым,
Земным путям и славить их и жить…
О, дайте руку мне! Скорее, вы, земные!
Я – заколдованный в мистическом кругу…
Я видеть так хочу, как видят все другие,
Но не могу… Уже я не могу…
«Пред всею жизнью я, недвижимый и слабый…»
Пред всею жизнью я, недвижимый и слабый,
Как будто нахожу свой новый в мире путь –
Я в старости дойду до этого масштаба
Еще раз, а пока… Возьму… ну, что-нибудь.
IIПРОТЕСТ! ПРОТЕСТ!
J’accuse
Золя
МУРАВЕЙНИК
Это странный муравейник –
Хаос улиц и домов,
Это вереск и репейник –
Эти заросли лесов.
Муравьи там суетятся,
Тащут разный нужный хлам;
Сообща и управляться,
И работать нужно там.
Строят толпами густыми
Муравейники свои
И дорожки между ними…
Муравьи как муравьи.
Все, растя родную кучу,
Хвалят честность, долг и труд…
Туча родится и тучу
Быстро в ямы волокут.
Рок начертан, приготовлен,
Каждый отдан ремеслу,
Дрессирован, присноровлен,
Каждый втайне склонен к злу.
В каждом в миг, в одно мгновенье
Видишь, в чем он заключен,
Видишь круг его мышленья,
Знаешь всё, что скажет он…
Идеалы и устои,
Закоптелые слова…
Есть присяжные герои,
Мудрецы есть… Ха-ха-ха!
Жизнь по правилам готовым,
Власть привычки, будней нить…
Стать никто не в силах новым,
Круг свой замкнутый разбить.
Муравьи-рабы мечтают,
Копошатся, как рабы,
И от века угнетают
Их несчастия судьбы.
Муравьи-жрецы пророчат,
Говорят, вершают суд,
Господа оружье точат,
Плети тщательно плетут.
Вечны эти три породы:
Вождь, шаман и раб-Дикарь,
Рыцарь, поп, рабы-народы…
И теперь, что было встарь.
Годы, годы, дни и ночи…
Всё по-старому стоит:
Так же трудится рабочий,
Так же собственник следит.
В схемах роется келейник
С сединою в бороде…
Муравейник, муравейник,
Муравейник на звезде…
«Нет, я не раб, хоть связан с вами…»
Нет, я не раб, хоть связан вами;
Я не прощаю вам обид.
Пусть сила скована цепями,
Мне мысль ее освободит.
Я берегу обиды жадно
В подвалах сердца моего,
Считаю молча и злорадно
Проценты с золота всего.
И, выходя из жизни круга
На смерти страшную межу,
Сведу я брата или друга
В подвалы сердца и скажу:
Ты видишь? Вот мое богатство.
Ты мой наследник, мой двойник.
Возьми же всё во имя братства,
Взыщи за всё, как ростовщик.
СТРАННИЦА
Истина – странница, странница бедная…
Бродит она по сердцам,
Робкая, нежная, светлая, бледная,
Чуткая к вашим слезам.
В сердце стучится: «Вы звали страданием
Должное каждого дня,
Что же вам стоит хоть раз со вниманием
Выслушать, люди, меня?
Люди, вы слушали песни шарманщика,
Книгам даете года,
Вы за цветистые речи обманщика
Деньги дадите всегда,
Я же, я – рядом, я жду с замиранием,
Жду я пред сердцем у вас…
Что же вам стоит меня со вниманием
Выслушать, люди, хоть раз?
Жизнь коротка, а пути вы не знаете,
Слушайте ж сердце свое»…
Ах, в вашем сердце собак вы спускаете,
Ваших собак на нее!
Взяли на улице злобно булыжники,
Чтобы ее забросать,
Учат вас хитрые, лживые книжники,
Как ей в лицо попадать…
«Весь день один, угрюмо-равнодушный…»
Посв. Валентину Лозинскому
Весь день один, угрюмо-равнодушный,
Я в зимнем сумраке, не двигаясь, лежал.
Без дум, без сил, тяжелый и бездушный,
Я всеми нервами, всем существом молчал.
В моей душе погасли жизни звуки,
И тяжесть пустоты царит в моем мозгу…
Я всё лежу, без страха и без муки,
И будто бы ищу сбежавшую тоску.
Ее огонь меня бы жег и мучил,
Я плакал, плакал бы и я бы проклинал…
Но бури нет, хотя нависли тучи…
И безучастно я не думал и лежал.
Так пагода стоит, толпою позабыта;
Угрюмо оперлась о спящий ряд колонн,
И пылью алтари священные покрыты,
И паутины сеть висит со всех сторон…
И дряхло, и темно, и мертвенно-прохладно,
И звонко в высоте у сводов звуки мрут,
И идолы кругом, уродливы, громадны,
Стоят, глядят, молчат… Они чего-то ждут…
«Мне царство грезилось великой тишины…»
Aetas, quae vindice nullo
Sponte sua, sine lege, fidem rectumque colebat.
O. Nason
Мне царство грезилось великой тишины,
Последние века задумчивых людей.
Спокойны были все, и нежны, и умны,
Во имя вечных солнечных лучей.
Там жизнь труда – борьбы мечтательным годам
Не говорила нет с насмешливостью злой,
Обсерватория, библиотека, храм
Там береглись молитвенной толпой.
Среди тенистых рощ встречал седой мудрец
С спокойной радостью, как тихий, долгий сон,
Земного бытия торжественный конец,
Предвечного таинственный закон.
Все перестали лгать, никто не оскорблял
Короткого в веках мгновенья своего,
И каждый каждого глубоко уважал,
Как знавшее о Боге существо.
И их любовь была – испуг случайных встреч,
И благодарное, грустящее прости
За взгляд взволнованный, прерывистую речь,
За новый миг, украденный в пути.
Мне царство грезилось великой тишины,
Задумчивых племен средь храмов и полей…
О, неужели злость и глупость там нужны
И люди не поймут других людей?
«Мир ваш. Он отдан простакам…»
Мир ваш. Он отдан простакам,
Которым чужд восторг и храм
И мысль которых мыслью сжата.
Но мы напоминаем вам:
Жизнь – свята.
О вы, подобные червям,
Вы преданы пустым делам,
Пустым и низменным усладам.
Но мы напоминаем вам:
Смерть – рядом.
Из сердца вырванным словам
Смеетесь вы… Вы чужды нам,
И все вы нападете разом.
Но мы напоминаем вам:
Мы – разум.
ШУТ
Посв. Михаилу Мухину
Среди воспетых персонажей
Средневековья, средь пажей,
Жидов, бродяг, принцесс и стражей,
И трубадуров, и царей,
Лишь шут, веселый и проворный,
Мне полюбился глубоко…
Любимец мой лишь шут придворный
За бубенцы, за горб его.
Пред разукрашенной палатой,
Средь пышных рыцарей двора,
Как понимает шут горбатый,
Где глупость, злость, где мишура…
Судьба дала ему прозренье
С большим, страдальческим горбом,
Он видит зло и преступленье,
Всё то, что скрыто под добром.
Я так люблю его остроты
На чванство знати на пиру,
Презренья сдержанного ноты
И слов запутанных игру,
Но шут молчащий, шут не едкий,
С больным, задумчивым лицом,
Шут, собирающий объедки
В пустынном зале под столом,
Вслед даме, гордой и богатой,
Глядящий где-то в уголке,
Ты ближе мне, бедняк горбатый,
Мудрец в дурацком колпаке.
«Есть безмолвные, робко бредущие…»
Есть безмолвные, робко бредущие
Без желаний по жизненной мгле,
Неживые, но всё еще ждущие,
Неземные, но здесь, на земле.
Я их знаю по их неуверенным,
По измученным, лживым глазам,
И по лицам, то странно-растерянным,
То застывшим, то отданным снам,
И по голосу четкому, ровному,
По скучающей мысли над всем,
По покорности мертвой условному,
По глухому вопросу «зачем»…
«Что ты плачешь, мой друг, как ребенок?..»
Что ты плачешь, мой друг, как ребенок?
Всё забудь, что ты можешь забыть,
Руль направь по теченью спросонок
И плыви, и плыви… чтобы плыть…
Не тверди, что не дремлет сознанье,
Что томит тебя сытости рай,
И святым покрывалом страданья
Примиренной души не скрывай.
Молодым ядовитым упреком
Правды, правды в себе не буди,
В поединке с хохочущим роком
Не подставь беззаветной груди…
Всё пройдет, этой смелости ласки,
Горделивой свободы обман,
Потускнеют манящие краски
И сольются в далекий туман.
Снова будешь доволен судьбою,
Снова будешь смеяться, любить,
Снова мелочь иголкою злою
Будет сердце пустое язвить…
«В сердце, не знавшем отрады…»
Посв. Н. Карамышеву
В сердце, не знавшем отрады,
Камень тяжелый лежал.
В каменном сердце громады
Жил человек и молчал.
Мир был ему непостижным,
Он, словно камень, был нем…
Ах, если б сердце недвижным,
Каменным было совсем!
ПАНИХИДА В БОГАДЕЛЬНЕ
Однотонным напевом поет иерей;
Восковое лицо средь подушек;
В светотенях мигающих, тонких свечей
Много сморщенных, желтых старушек.
Безресничные веки и впившийся взгляд;
Остроносые; губы, как нитки.
Все достойны и чинны. И зорко глядят,
Чтоб свечой не закапать накидки.
Наклоняясь и тихо, беззубо шепча,
Говорят они – скоро ль зароют,
Почему новый поп, сколько стоит парча,
Сколько место на кладбище стоит.
Подойдет приложиться – строга, как сова,
А глаза любопытные видишь,
И, как будто в слезах, раздаются слова:
«Ты земля есть и в землю отыдешь»…
«Где вы дворяне протеста…»
Где вы дворяне протеста,
Рыцари ордена злости?
Где ваша шпага-невеста,
Где же врагов ваших кости?
Где языков ваших жало?
Кто из вас бурю пророчит?
«Спесь я со всех посбивало!» –
Весело Время грохочет.
БАЛ
Люди изящны и гибки,
Лентою вьется толпа…
Белые платья, улыбки
И грациозные па.
Пары прелестные томно
Вальс закачал и унес;
Очи то смелы, то скромны,
Змеи тяжелые кос…
Плавные, нежные льются
Звуки, как светлые сны;
Тонкие талии гнутся,
Хитро-послушны, нежны…
О, как запястья сверкают,
Сколько опущенных век!
Много они обещают
Диких, мучительных нег…
Все разбрелися по парам,
Вальс понемногу затих…
Дышат истомой и жаром
Множество тел молодых.
Блещут мужские остроты,
Блещут у дам веера,
Будит тревожное что-то
Слов и улыбок игра…
Грянул вдруг грохот… Отлично!
Это мазурка идет.
Дерзостно, молодо, зычно
Вынеслась пара вперед.
Веселы нервные скрипки,
Топот и шпоры гремят,
Белые платья, улыбки,
Так и летят, и летят…
Всё так блестяще-богато,
Ярко сверкает весь зал…
Кажется мне, я куда-то
В замок волшебный попал…
Только… Не знаю… Мой разум
Что-то мне шепчет сквозь шум…
Этим веселым проказам
Будто не верит мой ум.
Шепчет — лишь фея устанет,
Стоит к подъезду пойти,
Фея с извозчиком станет
Долго торговлю вести,
Будет, сердита, как вьюга,
Ждать, пока встанет швейцар,
Сонная будет прислуга
Злиться на прихоти бар;
Ленты, улыбки, брильянты,
Злость этих милых острот,
Белые платья и банты
В будничный спрячут комод…
Что за глаза, что за шея!
Подлинно фея прошла…
Но… мне не верится, фея,
Будто ты лишь весела…
Платья обдуманы, шиты
Долго, тревожно и зло,
Эти остроты – избиты,
Эти брильянты – стекло.
Эта дурнушка немая,
Эти фаты, эти па…
Алчная, мелкая, злая,
Жалкая эта толпа.
Воют охрипшие скрипки,
Матери тупо молчат,
Белые платья, улыбки,
Так и летят, и летят…
РОЖДЕСТВО В ТЮРЬМЕ
Светит полная луна,
Прутья окон четки,
Ночь ясна и холодна,
Я прильнул к решетке.
Я открыл окно тюрьмы,
Сердце бьется-бьется,
С свежим воздухом из тьмы
Благовест несется.
Ах, он боль застывших снов
В сердце снова плавит –
Ночью связь и смысл миров
Наш мир звоном славит.
Ночью раб земных борозд,
Смертный и отчайный,
Славит трогательность звезд,
Плачет перед Тайной.
Бог, Ты слышишь этот звон?
Я припал к решетке.
Вижу – Вега, Орион…
Бог, мы мудры, кротки!
Я застыл, я не могу
Выразить волнений…
Черно, мертво на снегу
Вырезаны тени,
Окна смотрят под луной
Неподвижно строго,
Ходит черный часовой,
Звезд так много-много…
Воздух холоден и чист…
Оглянулся – старый
Бредит вор-рецидивист,
Лег пластом на нары.
Весь в морщинах бритый лоб,
Грубый облик вора…
Нашу камеру на гроб
Он обменит скоро.
Рядом с ним цыган лежит,
Черный, волосатый…
Лязг кандальный говорит,
Серые халаты…
Я прильнул к окну – щемят
Звоны и просторы,
Оглянулся – бредят, спят
Все убийцы, воры,
Где-то слышатся из тьмы
Хриплые проклятья…
Нет, я с ними! Я с людьми!
Я люблю вас, братья!
«Как тяжело… Как жжет меня сознанье…»
Как тяжело… Как жжет меня сознанье,
Что робок я, я – маленький червяк…
Что все дела, все мысли, все страданья –
Легки, малы и что их много так.
Как грустно мне, что будет время – снова
Проснутся песнь, ненужный, пошлый смех,
И старый спор, и блуд веселый слова,
И крик, и шум, и мелкий страх и грех.
Да, буду я с детьми пустыми мира
Смеяться, петь и им рукоплескать…
Нет, больше!.. Я… я им в разгаре пира
Сам о себе начну повествовать…
Я расскажу бесстыдно про паденья,
Я надсмеюсь над молодой тоской,
Шутя, отдам и эти им мгновенья,
Водящие сейчас моей рукой.
И буду я участием грязниться,
Участьем их! Зачем я бережу
Себя один? О, если бы забыться
Иль умереть… Да, да, я расскажу…
ВЕЛИКИЕ ГОДЫ
Как в математике, так и в социологии,
мы можем взять среднюю величину…
Масса именно и состоит из средних людей…
Кетлэ
Бывали великие годы,
Когда потрясались устои
И думали массы народа,
Рождались пророки, герои,
И мысль их, растя неустанно,
До шири небес доходила.
И мука, и вера, и сила
В них вопль вырывали: «осанна!»
Работой забитые мысли
О жизни, о правде, о Боге
Вдруг властно вставали и висли
Над странами тучей тревоги.
И копья ковались в деревне,
И страшные песни певались…
Все страсти людей подымались
И горе, и тяжко и древне…
И главное было, что сразу
Вдруг многие знали другое,
Смысл мира, невидимый глазу,
Могучее и неземное.
Но мысли, впервые свободны,
Лишь смутно касалися Тайны:
Усилия были отчайны,
Но были темны и бесплодны.
Надежды уйти от стенанья,
От юдоли, лжи и печали,
Рождали лишь кровь и мечтанья
И дикие споры рождали.
И властной рукой середина
В пределы смыкала восторги:
Под смех мещанина на торге
Всё вновь побеждала рутина.
«В моей душе, и сумрачной, и ждущей…»
В моей душе, и сумрачной, и ждущей,
Всходило солнце раз, когда-то был рассвет,
Листва мечты, весенней и цветущей,
Затрепетала вся его лучам в ответ,
И я, сквозь тьму долин и тающий туман,
Уж видел острова, лазурный океан…
В моей душе, исполненной сомненья,
Неумолимо гас загадочный закат.
Я молча ждал последние мгновенья
И вечной ночи я мучительно был рад.
Последний луч, как меч, взметнулся и пропал,
И с криком рвущимся Avaykn я упал.
Но кто ж мой склеп в душе недвижно-черной
Теперь вдруг превратил в ликующий чертог,
Поставил яств и в суете позорной
Кто эти жалкие фонарики зажег?
Зачем, хихикая, какой-то низкий гном
Распоряжается в святилище моем?
Какая чернь среди гробов толпится,
Вокруг фонариков и пляшет и поет?
Ведь солнца нет! Кто ж, всё забыв, мириться
Мне с огоньком советы подает?
О нет, смеетесь вы! Я не приму ваш дар…
Гасите же огни иль я зажгу пожар!
МАКИ
Цветы в саду взрастаю я
И не срываю – мне их жалко.
Белеет лилия моя,
Как непорочная весталка,
Трепещет роза, страсть тая,
И Гретхен, милая фиалка…
Я вижу символы в растеньи,
Зову цветы по именам,
В их солнца нежном вожделеньи,
В их переменчивом цветеньи
Ищу сравнений к тем годам,
Что не вернутся больше к нам.
Но есть цветы, что я срываю;
Срываю раньше, чем они
Увидят красочные дни;
Бутоны рву и раздеваю
И листья тонко расправляю –
То маки. Маки, как огни…
Я не ращу их; зорко око
Завидит всюду те цветы.
Растить их было бы жестоко:
О, приглядись, увидишь ты –
Они ярки красой порока,
Они прекрасны и пусты.
Пусть гибнут маки, гибнут рано.
Недобры маки: средь бурьяна
Они растут, где пыль и сор,
И стройность тонкого их стана
И лихорадочный убор
Других цветов волнуют взор.
И если мак, еще не живший,
Насильно листья распустивший,
Так молод, болен, ярок, смят,
Впивает свет и смерти яд,
Я, молодой и не любивший,
Я рад.
«Два лица у всех нас в мире…»
Два лица у всех нас в мире,
Все, как Янус, мы живем;
Мы в толпе, в труде, на пире,
Знаем всё, всё нипочем.
А одни – двуликий Янус
Виден обликом другим:
Ignoramus! Ignoramus! –
Мы тогда себе твердим.
СРЕДИ КНИГ
Как Фауст, когда-то здесь я, веривший в познанье,
И философию, и физику постиг.
Ты видела мое прилежное старанье,
О, библиотека прочувствованных книг…
Мои друзья – Панург и злобный Мефистофель –
Со мной шептались здесь, что жизнь есть суета;
Здесь загляделся я на четкий, умный профиль
Христа, когда-то где-то жившего Христа…
И то Его глазам, то этим двум безбожным
И «да» я говорил, и говорил я «нет»,
И стал угрюмым я, и злым, и осторожным…
Моим любимцем был тогда один Гамлет.
Безумный, милый принц. Как твой, мой голос горек,
И я на кладбище: средь книг – среди могил,
Я роюсь в прахе их, твердя – о бедный Иорик, –
Я, как и ты, один, задумчив и без сил…
Открою наугад… Ах, этот томик черный
Мне много осветил печальным светом в мгле.
«Как гнусны, как безумны, как позорны
Деянья человека на земле»…
IIIУСТАЛОЕ
О, смерть! О, нежный друг!
Зачем в твои чертоги
Не устремятся вдруг
И земнородные, и боги?
Ф. Сологуб
«Взирает вдаль измученный…»
Взирает вдаль измученный
Паломник знойных стран,
Там цепью шел навьюченный
Верблюдов караван.
Прошел. Пуста пространная,
Немая даль… Столбом
Клубится пыль песчаная
Там где-то, над холмом…
И душит всё томительный,
Тяжелый, мертвый зной,
Как поцелуй – мучительный,
Как яркий цвет – больной…
ИЗ ДНЕВНИКА
И надо мною одиночество
Возносит огненную плеть
За то, что древнее пророчество
Мне суждено преодолеть.
Гумилев. Жемчуга
1. «Всё та же жизнь и дни всё дольше…»
Всё та же жизнь и дни всё дольше.
Окурки, книги, мыслей бред,
Листы стихов… К несчастью, больше
Я не обманываюсь. Нет.
Я тишь люблю. Лишь ночь настанет,
Без грани мысль. Декарт, Платон…
Я к ним привык: мне ночью сна нет,
А жизнь моя – какой-то сон…
2. «Мы все одной мыслью страдаем…»
Мы все одной мыслью страдаем,
(Но я разболтаю секрет)
И сами себя уверяем
Что нету ее, ее нет!
Но мысль та растет неустанно,
Тем больше, чем старше года:
Неправда ль, нам странно, нам странно,
Что мы существуем? Ведь да?
3. «Ты любишь, юноша, своих раздумий смену…»
Ты любишь, юноша, своих раздумий смену,
Ты любишь, юноша, томов вечерних тишь?
Когда придет пора – ты выйдешь на арену…
Мысль, ты преклонишься, замолишь, замолчишь.
4. «Слеп – кто в своем, кто не ломался…»
Слеп – кто в своем, кто не ломался,
Кто не познал, как это мало.
Что только их не забавляло…
Кто среди них не почитался…
Тот же, кто в высь дерзко прорвется –
Ах, перед Всем тот не окрепнет:
Или умрет, или согнется…
Зрячий на миг тоже ослепнет.
5. «Вот Кант, книги Маркса, Бэкона…»
Вот Кант, книги Маркса, Бэкона,
«Ад» Данте, Риг-Веда, Паскаль,
Вот «Всё – суета» Соломона…
Продать вас нет силы, а жаль.
Ведь мир пренебрег вашим даром:
Кто ж ищет причин естества?
Здесь все были сказаны даром
Великие к людям слова…
А я, я на душу вериги
Сковал и ношу много лет –
Гигантскую ложь нашей книги
О жизни, которой ведь нет?
6. «Расплываясь, смотрят в окна…»
Расплываясь, смотрят в окна
Тускло с улицы огни…
Словно длинные волокна,
Убегают фонари.
Видно много мне туманных,
Как видения ночей,
Неочерченных и странных,
Исчезающих людей.
Так, так, так, – часы считают…
Конки, люди и огни
В даль и темень убегают,
Будто нашей жизни дни…
7. «Я всё забыл и дням забыл я счет…»
Посв. С. М. Арамянц
Я всё забыл и дням забыл я счет,
Расстался я, свистя, с исканьем и сомненьем.
Пускай прошедшее мое пройдет,
Совсем, совсем пройдет с мечтой и утомленьем.
Святыня – жизнь? Иль наслаждений срок?
Кто знает! Тайна – всё, но, значит, всё известно…
Я был дурен… Но ведь везде порок,
А в зле быть хуже всех, о, это даже лестно!
И путь другим избрал и я своим,
Чтоб жить среди людей с насмешкой наглой лести
И с пошлостью, и понятой другим,
И всё ж прощенною за недостатком чести.
Но вечером мне больно, как всегда,
Когда я остаюсь вне суеты и взоров,
И мучит вновь далекая звезда
Изменою труду и ложью разговоров.
«Снова мир наивный…»
Снова мир наивный,
Снова свет дневной,
Звонкий переливный,
Детский, золотой.
Солнца, солнца пятна,
Лица, грохот дня…
Мне уж непонятно –
Что ж гнело меня?
Чем я волновался
В чем был мой испуг…
Мир как мир остался, –
Милый, узкий круг.
ГРЯДУЩАЯ СМЕРТЬ
Уносясь морским потоком,
Я колеблюсь в челноке
И в раздумьи одиноком
Созерцаю грустным оком
Черный берег вдалеке.
Будто в тонкой ткани блещет
Месяц в светлых облаках,
Вал рычит, о берег плещет,
Мой челнок в волнах трепещет,
Сердце бедное – в мечтах.
И мне кажется порою,
Что безлюден этот брег,
Что прошли века чредою,
Унесли людей с собою…
Я – последний человек…
Мертво всё. Не встанет снова.
Спят цари и мудрецы,
Плач, и смех, и мысль, и слово,
Спят в развалинах сурово
Колоссальные дворцы,
И травой, сухой, колючей,
Площадей зарос простор;
Тут провалы, там могучей
Глыба в высь несется кручей;
Всюду трещины и сор…
Светит месяц. Контур резкий
Тени падает от стен,
Сложной тканью арабески,
Облупившиеся фрески,
Разноцветят дряхлый тлен.
Мрамор лестниц, выси, своды,
Город мертвых, страшных груд…
И считают молча года,
Как рождаются народы,
Славой кичатся и мрут.
Человечества остатки
Вняли, как смешна борьба,
Как соблазны наши гадки,
Как мгновенья жизни кратки
И таинственна судьба.
Сбросив с тела одеянье,
Удалились снова в лес,
Слушать моря рокотанье,
Погружаясь в созерцанье
Вечной прелести небес.
Позабыв о всех заботах,
О вражде и о страстях,
С мыслью в сказочных высотах,
Люди жили в гулких гротах,
На лесистых островах…
Но немногие мечтанья
Не прияли и одни
Продолжали изысканья,
Жаждя жизни оправданья…
Тщетно мыслили они.
Все прошли в веках… И что же
Доказал столетий бег?
Тайна, сон… Великий Боже!
Я, последний, вижу то же,
Что и первый человек.
«Я не люблю театр. Я вижу слишком ясно…»
Я не люблю театр. Я вижу слишком ясно
Актера в Гамлете, за сценою кулису,
Партер же… о, партер, он выглядит прекрасно!
Мне, правда, иногда вдруг больно за актрису.
Но я люблю концерт. И лица погруженных
В простор, вдруг созданный дрожаньем первой скрипки,
В мир звуков, дарящий глубинам утомленных
То скорбь его души, то ласковость улыбки.
Бросаю часто я наброски за колонкой:
Я сохранил из них – горбатого больного
И профиль женщины с ним рядом, бледной, тонкой,
Глядевшей холодно, задумчиво и строго.
В них драма чуялась – как будто тени смерти
По лицам шли – ее и грустного урода…
Я подписал потом набросок мой в конверте –
Под ней – Esmeralda, под ним же Quasimodo.
Я помню, рос тогда в прелестных, тихих муках
Напев оркестра и… Как слез просило чувство!
Не знаю почему. Что было в этих звуках?
Но разве речь людей нам передаст искусство…
Но если б женщина, красивейшая в свете,
Вдруг вспомнила б свое, пусть грустное, паденье,
Так это, может быть, напомнило бы эти
Аккорды странного и робкого волненья.
В ЗАБЫТЬИ
Лежу один; будто смятый;
И чую – мне жутко тут.
Где-то идут солдаты,
Барабаня, солдаты идут.
Все нити, все, с миром странно
Оборваны; все слова…
Грубая где-то пьяно
Жизнь хохочет, шагает – раз, два!
Шагают в такт… Ровно, звонко.
Отбросил волну портьер.
Гордо звеня шпажонкой,
Фатоватый идет офицер.
Мне кажется жизнь ужасной,
Жизнь этой толпы людей,
Сытой, здоровой, красной,
Новгородцев, смолян, вятичей…
Прошли. Ложусь. Пусто, слепо…
Портьеры забыл спустить.
Странно, смешно, нелепо:
Барабанят и любят ходить.
TAEDIUM VITAE
Мы, милльоны прошлых
И еще живых,
Горделивых, пошлых,
Добрых, умных, злых,
Мы – рабы бессменных
И немногих чувств,
Уж запечатленных
Творчеством искусств.
Сны стары сомнений,
Как и чары нег;
Десять ощущений –
Вот весь человек.
И когда философ
Иль болтун пустой
Кинут в чернь вопросов
Беспокойный рой,
И она заспорит
Иль, раскрывши рот,
Слушает и вторит
И спасенья ждет –
Я пожму плечами,
Вял и раздражен…
Ах, двумя словами
Он давно решен,
Ваш вопрос проклятый,
Выросший в речах,
Суженный и смятый
В новых мелочах…
Пусть мудрец и клоун
К правде путь найдут:
Не найден еще он,
Но он есть! он тут!
Выход! Жить! Известен
Должен быть ответ!
Почему же есть он?
Выхода и нет.
Все мы, все, играем
Гамму ту же нот
И (ужасно!) знаем
Гамму наперед.
Знаем, что полюбим,
Будет «да» и «ты»…
Знаем, что погубим
В браке все мечты,
К «мы» от «я» подростка
Перейдем и (жаль…)
Станем скучно, жестко
За прогресс, мораль…
И, таща невидно
Всё к своей норе,
Понесем солидно
Пошлость о добре.
А мечи, а храмы
Наших лучших лет
Не поймем тогда мы
Или скажем – бред…
Будем, тупы, тупы,
Лгать умно, как все…
После — полутрупы
В старческой красе.
Мир сполна показан
Был давно до нас,
Каждый звук уж сказан
Много, много раз…
«На дно погрузились останки от шкуны…»
На дно погрузились останки от шкуны,
В песок бесконечный и плоский…
Баюкает зыбь и швыряют буруны,
Ломают о скалы, заносят в лагуны
Отбитые, черные доски.
У бухт они дремлют, где пальмы прелестны,
Ныряют в прибоях средь пены,
Ко льдам примерзают, бесцельны, безвестны…
Их судьбы изменчивы и интересны,
Но трупы не ждут перемены.
ДЕВУШКА В БАЛЬНОМ ПЛАТЬЕ
Кто смерть нарисовал пугающим скелетом,
Кто мог косу в суставы ей вложить?
Кто мог так не хотеть расстаться с этим светом,
Чтоб смерть такой себе вообразить?
О, он был мужиком, попом, но ни поэтом
И ни философом не мог он быть.
Смерть – это девушка в одежде светлой, бальной,
Но у нее простой и добрый вид;
Она покинула большой дворец хрустальный,
Пришла прильнуть к огню твоих ланит,
Она зовет тебя – мой мальчик, мой печальный, —
С такой улыбкой нежною глядит.
Вся – легкая, вся – сон, смерть – в бальном платье
Вы знаете – прозрачна кисея,
Летит лазурный газ, волной душистой вея,
И кружевом украшены края.
Она заботится: Ах, как твой жар? Сильнее?
И после: Ждал? Ну, вот же, вот и я…
Пришла, сидит; твоя подушка смята –
Она поправила: ведь ты без сил.
Нагнулась ласково и шутит, что богата
Невеста-смерть… Смерть не скелет могил,
Она – как женщина, которую когда-то
Ты трогательно в юности любил…
«Пусть мы пред Божьими просторами…»
Пусть мы пред Божьими просторами,
Пусть неизвестное пред нами!
Пройдемте жизнь, сияя взорами,
Пройдемте жизнь, звеня мечами!
Но час мелькнет – несется с гомоном
Кинематограф впечатлений,
Мы вновь берем в отчайньи сломанном
Ярмо ничтожных ощущений,
Забыв порыв, на клич растраченный,
Кладем привычно краски грима,
И будень, властно-предназначенный,
К могиле мчит часы незримо.
«Люблю бывать на шумных вечеринках…»
Люблю бывать на шумных вечеринках,
На гимназических, студенческих балах…
Девицы там скромны, в прелестных пелеринках,
Без декольтэ и с розой в волосах.
Весь зал живет веселыми глазами,
Мой ум завидует их милой чистоте,
И гонит шум людей мой ужас перед днями
И надоевшие слова о суете.
Я увлечен то станом, то прической,
И, как дитя, я вновь зову свою мечту…
Я душу грустной той считаю бедной, плоской,
Считаю смелой я и горделивой ту.
И я, один, глядя на их потеху,
Внимая топоту, остротам, похвальбе,
Люблю завидовать их искреннему смеху
До безысходного презрения к себе.
«Что выбрать нам, всевидящим, опорой?..»
Что выбрать нам, всевидящим, опорой?
Взгляните вдумчиво во все края –
Ведь нет такой серьезности, которой
Равнялась бы серьезность бытия.
Философ, мот, аскет, дурак, бродяга –
Где разница в их мысли обо Всем?
Осталось что ж? Бесцельная отвага
И мысль, что мир – неведомый фантом…
Скитаюсь я. Бегут без впечатленья
То бесконечность и покой пустынь,
То городов немолчное волненье,
То древний мрамор эллинских твердынь…
Бросаю я и мысли, и вниманье
Не моему: и фразам новых книг,
И голосам рабочего восстанья,
И лицам дев, явившимся на миг,
И высоте, то ласковой, то строгой,
И пикам гор, где только лед и тишь,
И сердца стук я слушаю с тревогой:
О, может быть, ты вновь заговоришь?
Оно молчит! Оно молчит жестоко!
Там лишь слова! Слова, слова без сил…
И я кричу в лицо немого рока:
Уж взял я жизнь? Жизнь то, что я забыл?
В ГОСТЯХ
Случилось, что как-то недавно
Я вечер в гостях просидел.
Нарядные платья исправно
Скрывали уродливость тел,
Размеренность плавных движений
Весьма украшала салон,
Как всюду, свой шут был, свой гений
И несколько важных персон.
Все мерно трещали, девица
Какая-то громче их всех…
Знакомые шутки и лица,
Политика, скука и смех.
Я тоже шутил и смеялся,
Улыбку кроил и скучал,
Но как-то на миг я остался
Один, наблюдая весь зал…
И было ль то света игрою,
Устало прищуренных глаз,
Иль нервы шутить надо мною
Тогда захотели как раз,
Но вдруг мне почудилась сцена
Театра-игрушки, и там
Ведет манекен манекена,
Одетые в красочный хлам.
Сквозь ритм этой жуткой забавы
Мне слышно, они говорят,
И щелкают сухо суставы,
И с хрипом их речи звучат;
И каждой девице по разу
Твердят они, делая круг,
Одну остроумную фразу
Всё с тем же движением рук.
И, фразы мертво и стеклянно
С поклоном сказав нараспев,
С недвижной улыбкою, странно
Целуют фарфоровых дев.
Испуганный, долго гляжу я
И вдруг замечаю себя –
Бесстрастный, хрипя и танцуя,
Кривляюсь меж ними и я.
«Пред отпертым окном бродячий итальянец…»
Пред отпертым окном бродячий итальянец,
Седой, слепой старик, развлек меня шарманкой.
Какой-то вычурный, не русский, странный танец
Оборвыш-девочка плясала с обезьянкой.
Был полдень дремлющий, в квадрат окна взирала
Бездонность синевы наивными глазами;
Пыль золотом неслась; по-майски рокотало
Движенье улицы и пахло тополями.
Слепой старик тянул один напев докучный
И обтирал свой лоб, морщинистый и потный,
А девочка была угрюмой, томной, скучной
И с обезьянкою плясала неохотно.
Я бросил деньги им. Они упали с звоном;
Прервались хрип игры, крикливые куплеты…
Старик снял шляпу мне; поблагодарил поклоном
Ту сторону двора, где звякнули монеты.
Потом, держась рукой за плечико ребенка,
Не доиграв мотив, свое «о streti, streti»,
Побрел он из двора, шагая редко, звонко…
Синела высь небес, всё пело мне о лете.
«Уже рассвет. Какая тишь…»
Уже рассвет. Какая тишь…
Да, за окном уж ночь поблекла…
И видны массы мокрых крыш
Сквозь затуманенные стекла.
Один. Не скрипнет сзади дверь,
Я не услышу шорох платья…
Один… А где она теперь?
Кто дарит ей свои объятья?
Иль вновь хандрит? Что ж, может быть…
Она всегда ведь цель искала,
Ждала ответ – чем жить, как жить…
Нашла иль нет? Искать устала?
Быть может, кто-нибудь сказал,
Ей разгадал загадку злую…
Но я… Я никогда не знал,
Зачем еще я существую.
Шепни ж, рассвет, шепни же ей,
Капризной, слабой ханше,
Что я в тоске, я жду когтей,
Всего когтей, как раньше.
НА ВЗМОРЬЕ
Вечер серый и обидный,
В лихорадке гаснет свет,
Где-то в море тони видны,
Как уродливый скелет.
Нас с моей подругой, странной,
Бледной, робкой, всё гнетет,
Скорбно слушать непрестанный
Плеск скупых и тяжких вод,
Песнь безбрежности и стуже,
Безучастью старика,
Как века назад, всё ту же,
Как и после, чрез века.
Мутно сумерки сгустились,
Тони слились и ушли…
Богу мы не преклонились,
Но не взяли и земли.
К нам безжизненно-свободен
Облаков туман плывет,
Ветер ровен и холоден,
Монотонно море бьет.
«Ей было сорок лет. Она детей имела…»
Ей было сорок лет. Она детей имела,
Была тяжелою, и скучной, и больной…
То жаловалась мне, то лживо и несмело
Рассказывала бред своей любви былой.
Мне было совестно ее несознаванья,
Что к ней не шло, не шло так томно говорить,
Но я угадывал цепь серых дней, страданье,
Отчайнье пред концом, незнание, как жить…
И раздражало всё – ее морщины, щеки,
Надежды, те же всё, как всюду, как везде,
Болезни, блеклый взгляд, и труд ее жестокий,
И экономия (я знал уж) на еде.
Я раз в ответ спросил: «но дальше делать что же?»
Она растерянно сказала мне: «я жду…
Быть может, встречу я… хочу я счастья тоже…
Полюбит, увезет… Я, может быть, найду…»
Муж, дети, мутный взор и с сорока годами…
И ведь, о Господи, надеется еще!
Она потупилась, запрыгала плечами,
И вдруг заплакала беззвучно, горячо…
Она вдруг поняла, что должен я смеяться,
Что время снов прошло, что в жизни был лишь гнет,
А я, готовый сам упасть и разрыдаться,
Твердил: «Ну да, ну да, полюбит, увезет»…
«Бывает, я брожу, истерзанный и бледный…»
Бывает, я брожу, истерзанный и бледный,
Среди домов с безличною толпой,
Гляжу с презрением, как просит хлеба бедный,
Как женщины мелькают предо мной…
Мне гадки блеск и смех, всё это злое стадо,
И мучит мысль, что канет всё во Тьму
И что, наверное, Кому-то это надо
Иль, может быть, не надо Никому.
И, чуя весь обман, свершаемый над нами,
Который мы не сможем никогда
Понять, раскрыть, познать, затравленный мечтами
Бегу к себе. И я пишу тогда…
Я создаю чертеж, космические схемы,
И цифры мне не кажутся смешны:
Я верю по ночам и в цифры и в поэмы,
Изящные, отчетливые сны.
Тогда пишу, и рву, и утром стекла окон
Целую я, встречая новый день…
О, пусть я червь, плету я шелка кокон,
Пускай я тень, я сам рождаю тень!
POST-SCRIPTUM(Монолог Гамлета нашего времени)
Кто смеет здесь страданьями
Путь звездный оскорблять?
Шекспир. Гамлет
Я вышел за город. На море, льдом покрытом,
Среди сверкающих под месяцем равнин,
Я был в тиши один. Я всеми был забытым.
О, наконец, теперь я был совсем один.
Я думал. Я любил пережитое мною,
И город я любил, и вечера покой,
С спокойной нежностью, с улыбкой над собою,
Как умирающий, как уж давно больной.
Погас пожар-закат за дальними домами;
Их черный силуэт глядел, угрюм и груб,
Сплошною массою с упрямыми углами,
С рядами длинными больших, фабричных труб.
А небо, как всегда, торжественною тайной
Покрыло даль, меня, безбрежные снега…
Под этой сказкою, великой и бескрайной,
Как наша мысль, людей, печальна и строга.
На звезды я глядел, на туч седые пятна,
И вспоминал ряды имен, гипотез, числ,
И думал я опять, что жизнь нам непонятна,
Но смысл в ней должен быть, не нам, не наш, но смысл.
И сколько звуков здесь… То низких, то стеклянных…
Вода журчит, журчит, не знаю где, но тут;
Из города бежит гул непонятных, странных
И разных шумов…
Там живут.
Мой город… Странный. Мой. На черных грудах зданий
Недвижен окон свет, как вырезанных в тьме.
За каждым огоньком милльярдами мельканий
Идет жизнь мне чужих и, значит, чуждых мне.
Огромные дома, в них норы, норы, соты,
И там копошатся, хлопочут… Пανταρει[5].
И жизнь, совсем своя, свои мечты, заботы,
Клокочет и кишит во всех ушах людей.
Как страшно так взглянуть… Как сбилися мы тесно.
Ведь тут один милльон, один милльон живет.
Их жизнь всегда, всегда мне будет неизвестна,
Да и для них самих забудется, мелькнет…
А после новые… Но те же будут типы,
Ритм тех же возрастов, и страсти те ж, и труд…
Так мы устроены, так мы живем. Полипы.
Как слышны шумы…
Там живут.
Живет милльон людей. Какая бездна горя,
Надежд, труда, борьбы, ненужной суеты…
Бегут над ней в века, векам бесплодно вторя,
Ведь уж солгавшие, ведь старые мечты.
Убьет их жизнь под смех и тотчас дерзко, вольно,
Их родит бунт рабов, им храм создаст поэт…
Как людям жить? Без них – так одиноко-больно,
А в них жить, в шорах… нет, пусть лучше смерть, но нет.
Как тесно мысли в них! Как надо стушеваться
С многоголосым их стремлением к добру,
С назойливостью книг, не могущих подняться
Над обществом людей, сводящих всё к нему.
В них пьяные живут, как в запертых строеньях,
Не видя Целого, не зная счет годам…
Что людям, нам, в борьбе, в прогрессе, в улучшеньях,
Когда вон там звезда, а кладбище вон там?
Грядущее – мечта. Ни краше, ни нежнее
Не будет жизнь детей. Как эта будет та.
Наука… Ах, она скрывает всех умнее,
Что тоже ложь она, что тоже лишь мечта!
И женщина – мечта, и воля, гордый разум,
И смерть бесстрашная, жизнь смеха – всё не то.
Я верил тоже в сны, то злобно, то с экстазом,
Они мне были всем, теперь же всё – ничто.
Что мне теперь слова – культурное наследство,
Движение вперед, познанье, человек?
Я помню длинный путь, путь, пройденный от детства
Как больно говорить – уж пройденный навек.
Пусть фразою звенят юнцы и фарисеи…
Увидев юношей раскрывшийся вдруг мир,
С друзьями я любил мятежные идеи
И презирал любовь, и счастие, и мир.
И, став лицо с лицом к враждебному нам мраку,
Мы не входили в жизнь, мы ворвалися в бой,
Мазуркой бешеной пошли в огонь, в атаку,
Большою, дружною, веселою толпой,
Богаты юностью и сильные познаньем,
Благоговение пред словом «человек»
Так целомудренно скрывая отрицаньем…
Как молод был, красив, как горд был наш набег!
Как нам смешон был сон, уют, покой ленивый,
Уравновешенность, добро и тупость тех,
Чьей жизнью был лишь труд и грех, и грех стыдливый,
Позорно-залганный, с оглядкой мелкий грех.
Нет, мы не сдались им! Цепь наша разорвалась,
И всё ж сперва была упорная борьба,
Но в ней душа, мечта, тускнела и терялась…
Сдавили будни нас, толпа, толпа, толпа…
И начались года бесцельности, истомы,
А вера старая горела, как ночник:
Не умерли еще сознанья аксиомы,
Исходный мысли пункт и старый, свой язык.
Мы знали логики и книг непримиримость,
И яд всосали мы всех мировых зараз,
И стройность общих схем, и непоколебимость
Всеобще-признанных, почтенных догм и фраз.
Всё подтверждало нам – не с ними быть – отсталость,
Но в жизни победить им было не дано,
И мы прибавили к ним скепсис и усталость,
Самоуверенность, насмешку и вино.
Ум, как старик, уж знал, что жизнь – игра дрянная,
А сердце юное отвергло жизнь других,
И пустота росла, огромная, немая…
Но horror vacui есть и у душ людских.
И вот когда один, измучен, но развязен,
С больными нервами, озлоблен, но без сил,
Весь – фраза, весь – актер, уже душою грязен,
Уж изолгавшийся, развратником я жил,
То раз игрой судьбы жестоко оскорбленным
Взглянул на небо я, исполнен слез и мук,
И слово «Бог Господь» вдруг в сердце потрясенном
Как гром ударило, и бездна встала вдруг.
Казалось мне тогда, что небо раскололось,
Как будто страшный луч мне сердце разорвал,
И Божий слышал я спокойный, ясный голос…
В каком восторге я упал и зарыдал.
Я убежал в леса и там, полубезумный,
Постиг всю прелесть я и ужас всех окрайн,
И понимал листвы я говор многошумный
И ласку грустную разлитых в мире тайн;
Я понял Гёте там, Евангелье, Сократа
И Достоевского, и плакал по ночам,
И часто застывал пред зрелищем заката,
И с нежностью внимал я птичьим голосам.
И любовался я, как девушки смеются,
Как тени плавные меняются при дне,
И, не дыша, молясь, боялся шевельнуться,
Чтоб не нарушить «Бог», звучавшее во мне…
И проклял я свое былое бездорожье,
Доктрины узкие, всю бренность громких слов,
И понял всей душой, что жизнь есть тайна Божья
И мне дан миг, лишь миг, в безбрежности веков.
И вот тогда опять, но весь уже как новый,
Как спрут чудовищный, встал город предо мной:
Довольный, суетный, торгующий, суровый,
С порядком вековым, разнообразно-злой.
С безумной высоты, где всё должно быть свято,
Я каждый день людей вдруг сразу увидал,
День академий, бирж, контор, домов разврата,
Трактиров, фабрик, школ, парламентарных зал…
Жизнь встала предо мной с неслыханным цинизмом
Во всем падении всех спрятанных углов,
Во весь гигантский рост железным механизмом
Безжалостных, тупых, проклятых муравьев.
Не задевало здесь ничьей души уродство,
Всё хохоча, борясь, гремело нагло в высь:
Мы размножаемся! Мы — сила! Производство!
Бессмысленный процесс питанья! Покорись!
И с грохотом неслось, бежало дальше, мимо…
Я знал бессилие героев и святых,
И мысль твердила мне: да, всё необходимо.
И мысль моя была не за меня, за них!
Но были ж слепы все! И каждый был калека,
Никто не мыслил сам и только повторял,
Никто не понимал другого человека
И всякий лишь свое кричал, кричал, кричал…
Там не было людей, там были только группы,
И не как сами все шли в быстрой смене дней…
Как будто люди, мы, не завтра будем трупы,
Не трогательна жизнь разумных, нас, людей…
И, тем не менее, там каждый между ними
Не плакал, не искал, а, порицая грех,
Ходил с достоинством, смеялся над другими
И, нагло требуя, толкал локтями всех…
И где-то по ночам, в глухих углах несчетных,
Кончали с жизнью-сном, то швейка, то студент,
«Девица», журналист и много безработных…
У рева города был аккомпанемент.
О, я тогда узнал ночных безумий чары,
Страх шороха, луны, всего, всего боязнь…
Все мысли перешли в жестокие кошмары,
И каждый новый день мне новую нес казнь.
И всё меня до слез, до крика раздражало:
Я в ресторан ходил, чтоб видеть, как одно
Многоголовое жевало, хохотало,
Как похоть к женщинам рождало в нем вино.
На рынки я ходил, по галереям шумным,
Чтоб видеть множество гигантских, красных туш,
Всё, что вберется днем одним большим, безумным,
Нечистым скопищем без мысли и без душ.
Я с жадностью глядел на грубость там, в лабазе,
На лица мясников, и вздрагивал, когда
Рубили мясо там… О, это роскошь грязи,
Дух рынков, сущность их – обман, деньга, еда…
Я проводил часы на выси колоколен
И видел точки тел, живые точки масс,
Спешащих, суетных… Да, я тогда был болен…
Всё это был больной и длительный экстаз.
Да, я сошел с ума: я помню, раз, разбитый,
Я пролежал всю ночь на холоде камней,
И плача, и смеясь, просил я у гранита,
Чтоб он ответил мне, гранит, коль нет людей.
Я к людям кинулся, к борцам за улучшенья,
К вождям людей пера, науки и добра…
Напрасный труд!..
Я укрепился в мненьи,
Что их борьба – пустяк. Профессия, игра…
Из преступлений там лишь составляли сметы,
Всё приурочили к табличкам мудрецы,
Профессора, вожди, писатели, поэты,
Все те, кого так чтят почтенные отцы –
Все были мелкими, тщеславными жрецами,
И каждый сам себе и людям лгал и лгал…
Кто добродетельно копался в старом хламе,
Кто смертным истины, надувшись, открывал!
Ученье истины! А явится иное –
Классифицируй вновь, пиши, авгур, пиши…
Науки проще жизнь, как проще «я» живое,
Но тоньше и сложней, сложней, как жизнь души.
Но там всё исказить, запутать всё без меры
Считалось тонкостью научного пера…
Разноголосица, фразистость, злость карьеры
И закулисная на акциях игра…
Там гордые слова приклеивали к вздору,
Из вздора делали торжественный завет,
И были чужды все великому простору,
Который дал нам Бог, дал на немного лет.
Я посетил друзей. Я полагал, что тоже
Они ведь видели святыню бытия?
И к мысли и к душе они честней и строже,
И тот же жизни путь они прошли, как я.
Они пристроились! Расстались с юной жаждой,
Твердили вяло мне, что жизнь – посильный труд,
Сознанием хитро там оправдался каждый,
Что «так и надо жить» и что «так все живут».
Одни таскали мне свои статьи в журналах,
Где я, нет, не читал про «школьной лампы свет»,
О гласных городских, прогресса интервалах…
У них уж был на всё отысканный ответ.
Я видел с ужасом – сентиментальной ложью
Они прикрылися, как крепкою броней…
Солидность, «да» и «нет» и Богу и безбожью,
Эстетика, мораль, театры и покой.
А у других встречал над всем большим на свете
Глумленье старческих и краденых острот,
Пустую болтовню, мышленье по газете
И всеспасающий, всевластный анекдот.
А кто, чье имя нам вчера лишь было славно,
Неловко путался, не знал мне что сказать…
Я знал, он, фабрикант, он должен был недавно,
Он стачку должен был недавно подавлять…
Мне каждый дал совет: «Иди в литературу.
Всё ж position. Трудись. Романтик ты, поэт…
Иль будь философом, получишь доцентуру.
Пора зажить, как все, и бросить дикий бред».
Я говорил им «Бог» и слышал: «Но искусство
Его должно нам дать! Должна ж быть голова!
Положим, да, инстинкт… космическое чувство…»
Молчать, поганые научные слова!
А люди города кишели, как и прежде,
Шла жизнь тяжелого и хищного труда,
У всякого своя, смеясь моей надежде,
Не мысля, не боясь, уверенна, слепа…
Я видел мальчика, рассудочно и дельно,
Безжизненно в саду игравшего в серсо,
Я думал – так же мы, всю жизнь, всегда бесцельно,
Что б ни писали нам Толстые и Руссо.
Рассудком, головой, наивною и хмурой,
Они нашли, где зло, рецепт, как надо жить…
Зло было в малости, в том, что зовем культурой,
И надо лишь ее, культуру, изменить.
Как будто не века над сей трудились лепкой!
Как будто человек философом рожден!
Вернемся к дикарю: как раковиной крепкой
Улитка, он домком тотчас же обрастет.
А много вместе нор – и тотчас будет ссора,
И тотчас суд, клеймо и нравственности страж,
Почтенный важный вор, судящий строго вора,
А очень много нор – вот он, вот город наш.
А мне что надо? Мне? Я о душе мечтаю,
О смелой ясности, серьезности… Нет! Вздор…
Я сам не знаю, что! Не то, не то… Не знаю.
Я знаю лишь, что жизнь – жизнь это зло, позор.
Кричи, что вся их жизнь страшней их преступлений,
Бей лбом об стену, плачь, убей себя, любя!
Все, все живут затем, чтоб в мире представлений,
Как в шаре из стекла, закупорить себя.
Они живут для зла, нет, для самообмана,
Они живут затем, чтоб весь их водевиль
Для чтения бы рвал из сердца Мопассана
Его прекрасное, больное: Imbeciles!
И понял я, что мне лишь стоит покориться,
«Как все», войти туда, других людей дробя,
Дадут мне женщин, труд, дадут повеселиться,
Лишь откажись, уйди от Бога, от себя.
И так заботливо подыщут оправданье,
На милых мелочах дадут забыть, уснуть,
Сказав, что истина, что всякое исканье
Есть дело возраста и ясен будет путь.
Солги себе, солги, что мы, по всем законам,
Мы – коллектив людей, член группы – индивид,
Ты будешь к старости почтеннейшим ученым
Иль литератором… ах, как это звучит!
И черт шептал, смеясь, умно, хитро и гадко,
Что стоит лишь начать, жизнь там не так плоха!
Ведь деньги, женщины, азарта лихорадка
И ноги голые, девичие! Ха-ха!
А после женишься, придешь домой усталым,
Чай, музыка, жена и добродушный смех…
Вот кто ты, хитрый черт! Ты тоже пред финалом
И веришь в принципы и порицаешь грех?
Как было тяжело, как уставал искать я…
Смешно! Я поднялся и бросил ругань им!
Но что же было всем до моего проклятья?
Что пред толпой был я с отчайнием моим?
Я взял из их же книг всю четкость аргументов
И с ними злость смешал и всю мою печаль…
Я удостоился больших аплодисментов,
Меня хвалили все… А мне, мне было жаль
Моих ночных часов, когда я за работу
Садился и писал и грыз свое перо,
Ходил по комнате, и истреблял без счету
Сигары крепкие, и улыбался зло…
Меня хвалили все… И я ушел из зала
Бессмысленно бродить по улицам глухим,
И, как сейчас, тогда – я поглядел устало
И понял с ужасом, что я был всем чужим.
……………………………………………….
И руки к женщине я протянул с надрывом…
Нет, это не было! Нет, это было сном!
Как мы, они нервны и в скепсисе красивом
Бездушны; как и мы, с мечтательным умом…
………………………………………………….
И я тогда упал. Занятья, мысли, дело,
Противно стало всё и сам я стал не свой –
Я чувствовал – лицо, мое лицо тускнело,
Глядело криво, зло, с натугою больной.
И по утрам, дрожа, откинувши гардины,
Я видел в зеркале потухшие глаза,
Лоб будто ниже стал, на нем легли морщины,
Сверкали кое-где седые волоса…
Я стал не понимать и часто в разговоре
Мешаться, путаться, вдруг начинал шептать
И удивление ловить у всех во взоре…
Но после хохот мне пришлося испытать.
А я, как под хлыстом, не в силах удержаться,
Твердил не знаю что… О, жгучий, жгучий, стыд!
Бездарность, ноль, пошляк, рожденный пригибаться,
Он сверху на тебя с улыбкою глядит,
А ты, растерянный, запуганный до боли,
Глазами бегаешь и шлешь мольбу глазам…
Но над самим собой я не имел уж воли:
За мною призраки ходили по пятам.
Я бросил общество. Но клятв я не нарушу.
Предместья я люблю, где ночью я брожу
И где так часто злость, и простоту, и душу
Средь проституток я и нищих нахожу.
Я фабрик полюбил стоокие строенья,
Подвалов пьяный гул, детей голодных стон…
Не надо улучшать! Пусть будет, будет тленье
Во имя ничего: сам человек дурен.
О, да, я пережил и передумал много
И сжал всё в формулы и всё поставил в связь:
Всегда движение уничтожает Бога,
Движенье, значит «я», – моя нора иль грязь.
Удары голода. Тревога размноженья.
Вот рычаги людей, вот сущность их глубин:
От них исходит всё, и злость и преступленье,
Вот где они лежат – причины всех причин.
Душа не более способности познанья,
Необходимого, чтоб тела жил комок,
А тело любит лень, не любит труд, страданье,
И тела первый зов и хищен и жесток.
И героизм и мысль – исканье полом пола,
Порыв до женщины, а после… тра-та-та!
Эй, вспомни, девушка, пока не стала голой
Ты перед «ним» – герой был, мысль, мечта?
И понял я еще: здесь дружно жили рядом
Две жизни. Жизнь одна – закрытая для глаз,
Где низости людей, живущих грязным стадом,
Не ставилось преград. Другая — напоказ.
И в жизни лицевой — театр, литература,
Наука, право, долг и благородство поз
(Но есть здесь на земле и дураки, и дуры,
Что этот хлам смешной восприняли всерьез),
А в жизни той, другой, а, там не говорили
О тонких прелестях: там попросту дрались,
Сосредоточенно и молча грызли, били,
Топтали по лицу и гаденько тряслись.
Пускай филистер мне, как Гейне, скажет «света!»,
Я крикну: Гейне – лгун! Ваш «свет» – реклама фирм!
Ваш «свет» есть ваш костюм! Жизнь подлинная , это –
Интимность низости, жизнь за прикрытьем ширм!
А, вы сумели все ее в добро обрамить,
И есть разносчики, чтоб рамки продавать,
Запрятать то, что вам услужливая память
Не хочет воскресить, не смеет сосчитать.
Жизнь вся сложилася как жест трагикомичный –
Он, смертный, в мире жил и не пред миром стал;
Но виноватых нет – жизнь есть процесс безличный
Планета голода. Так Франс ее назвал.
И много нежности опять во мне проснулось:
Я радуюсь весной, когда в щели мостков,
Я вижу, вдруг трава пробилась, улыбнулась,
Живет, пощажена жестокостью шагов…
По-моему, она так ласково похожа
На уличных детей, и бледных, и живых,
И в играх детворы участвую я тоже
И сказками потом я развлекаю их.
И если нищего я встречу в зимний холод,
То я участливо веду его к себе,
И, утолив его невыносимый голод,
Я говорю ему: я – брат твой по судьбе.
А сколько странных лиц печальным и далеким
Путем уходит в глубь давно мелькнувших дней…
Зачем я был тогда то шумным, то жестоким,
Зачем я не ценил немногих из людей?
Но двух из странных тех глубоко и устало
Как долго я любил… Нет, нет, я не могу,
Не стану вспоминать. Какая тишь настала…
Как грустно, хорошо, как славно на снегу…
Что если б были здесь они сейчас, те двое,
Что если мог бы я сейчас им рассказать
Всё то хорошее, больное и простое,
Что людям никогда я не умел отдать.
А тот, угрюмый, злой… Уже давно пропавший
В немом неведомом с простреленным виском…
Такой талантливый, но и такой упавший,
С большим, отравленным, измученным умом.
Как помню я его: глаза, и разговоры,
Походку нервную, подергиванье плеч,
Его всегда с тоской прищуренные взоры,
Его насмешливую, медленную речь.
Он промелькнул как сон, как призрак. Застрелился.
Я помню труп его, и бледный, и в крови.
Потом я понял всё. Он так в душе стыдился
Своей тоски… О чем? О вере, о любви?
Планета голода… Планета горя, муки…
И так века, века… Так было, будет так…
Да, но зачем же всё? Зачем все эти звуки,
Все эти краски, снег, вот этот чуткий мрак?
Зачем моя душа здесь есть, здесь плачет, ищет,
Закинута на миг в космическую тьму,
И мысль, святая мысль, как плеть, и бьет и свищет,
Не зная ничего, не веря ничему?
Как? Жить, чтоб умереть, хрипеть, не зная, что же,
Что ж это было всё, в чем жил ты, с кем и чем,
Цепляться и дрожать и вспомнить жизнь… О, Боже!
Зачем Ты создал нас? Зачем? Зачем? Зачем?
Нет, мир не суета… Там, в высоте хрустальной
Он знает всё, Отец?
И долго думал я,
Я, человек, один, под звездами печальный,
Я – атом атома потока бытия…