– Что заставляет вас так считать, господин маркграф?
Гримберт машинально подался вперед. Стражники не среагировали на его движение, но по тому, как слаженно их руки легли на рукояти кацбальгеров, стало ясно, что невидимая граница между Гримбертом и сидящими за столом людьми очерчена явственно и очень строго.
– Я получил сообщение по рации. Квады собирались тайно примкнуть к еретикам и нанести нам коварный удар!
– Кто передал вам это сообщение?
– Граф… Граф Лаубер. – Гримберту стоило большого труда произнести это имя без выражения. – Граф Лаубер сообщил об измене квадов. Исходя из этого я вынужден был пересмотреть тактику и…
Алафрид не дал ему договорить.
– Не могу подтвердить это или опровергнуть. Радиосвязь во время штурма была нарушена, так что многих переговоров, которые велись меж баннеретами, я не слышал. Граф Лаубер, вы подтверждаете сказанное маркграфом Гримбертом?
Граф Лаубер был спокоен, как пруд под сенью густых деревьев в мягкий осенний день. Но под слоем опавших листьев угадывалась не вода, а тяжелая густая жижа сродни сырой нефти.
– Нет.
Кажется, в зал ворвался порыв ветра – Гримберт отчетливо услышал легкий гул. Но стекла были целы, а двери – закрыты. Вероятно, не ветер, просто загудело отчего-то в ушах, вот и все…
– Так вы не сообщали ему про измену квадов?
Лаубер медленно покачал головой. Движение, безотчетно напомнившее Гримберту покачивание бронированной башни на плечах «Уранового Феникса». Не человеческий жест – размеренное поступательное движение механизма.
– Совершенно исключено. Квады не совершили ничего такого, что позволило бы упрекнуть их в нарушении клятвы верности.
– И вы не обвиняли их в измене?
– Разумеется, нет. Мне бы и в голову это не пришло.
Тот Алафрид, которого знал Гримберт, насторожился бы. Но не этот. Этот даже не переменился в лице.
– Значит, маркграф Туринский самовольно, ведомый одному ему известными мотивами, атаковал верные императору части?
– Полагаю, что так, господин сенешаль. Вынужден предположить, что Па… маркграф Гримберт атаковал квадов, руководствуясь личной неприязнью. Вероятно, он полагал, что в суматохе штурма мы будем слишком заняты лангобардами, чтоб обратить внимание на его собственную войну.
Мир перед глазами Гримберта потемнел, как в тот раз, в визоре «Тура». Кажется, его рука машинально зашарила по ремню, чтоб нащупать рукоять инкрустированного рубинами лайтера. И замерла, не обнаружив ни оружия, ни самого ремня.
– Это… ложь. – В горле заклокотала раскаленная смола. – Граф Лаубер лжет. Это он объявил квадов изменниками!
– Взаимные обвинения. – Алафрид на миг прикрыл глаза, то ли для того, чтоб дать им расслабиться, то ли потому, что вид стоящего перед столом Гримберта начал вызывать у него мигрень. – Ваша многолетняя взаимная вражда хорошо известна каждому из здесь присутствующих. Поскольку в данный момент я воплощаю в себе императорский закон, у меня нет права отдавать кому-либо из вас предпочтение в качестве свидетеля. И все же мне нужно выяснить правду во что бы то ни стало. На каком канале велись эти переговоры?
– На первом. – Лаубер коротко склонил голову. – На том, что предназначался для баннеретов, командиров знамен.
– На первом, – отрывисто произнес Гримберт. – Все это слышали.
Сенешаль сцепил пальцы под острым подбородком – еще один нечеловечески спокойный жест, не выдающий ни капли душевной напряженности. «Он точно проклятый церемониймейстер, – подумал Гримберт. – Все давно понял, но все равно разыгрывает этот никчемный и затянувшийся спектакль. Хочет уничтожить меня или выгадывает возможность, чтобы спасти?»
– Значит, ситуация упрощается. Мне достаточно лишь спросить присутствующих в данном зале господ, что они слышали, чтобы решить этот вопрос к нашему всеобщему облегчению. Господа? Думаю, мне не требуется приводить вас к присяге, ваши титулы – достаточная порука вашим словам. У меня к вам лишь один вопрос. Слышали ли вы в день штурма сообщение графа Женевского о том, что квады предали его величество? Приор Герард?
Рыцарь-священник несколько секунд шамкал гниющими губами, изнутри похожими на перезревшие, норовящие лопнуть виноградины.
– Нет, ваша светлость. Ничего такого мне слышать не приходилось.
– Хорошо. Граф Вьенн?
Удивительно, что Леодегарий отозвался на голос сенешаля, у него был вид человека, который не только не участвует в разговоре, но и пребывает где-то очень далеко от этого зала. Судя по всему, тамошняя обстановка нравилась ему гораздо больше, потому что с губ графа Вьенна не сходила мягкая улыбка, а пустые глаза, похожие на выжженные изнутри дисплеи, слезились.
– Нет.
– Граф Даммартен?
Теодорик Второй поерзал на стуле, сердито глядя на всех собравшихся из-под клочковатых бровей.
– Ничего такого, черт возьми.
Гримберт ощутил, как основательный пол под ногами, сложенный из толстых мраморных плит, изукрашенных лангобардским узором, делается мягким и податливым, как болотная топь. Опять стало трудно дышать. В висках тяжело заработали какие-то поршни, наполняя череп раскаленными, рвущимися через глазницы газами. «Только бы не сделать какую-то глупость», – подумал он, а может, кто-то вместо него, отступивший в тень и почти мгновенно пропавший.
– Ложь, – выдохнул он тяжело, впившись невидящим взглядом в сидящих за столом. – Вы лжете! Все вы! Это сговор против меня!
Теодорик Второй поджал губы. Видимо, эта гримаса должна была изображать вежливое недоумение.
– Мессир, будьте любезны соблюдать…
Гримберт издал даже не возглас – рык. Такой, что Теодорик опасливо отодвинулся вместе со стулом поближе к вооруженным стражникам сенешаля.
– Чертовы трусливые лжецы. Решили меня оговорить? Спутались с Лаубером? Он заплатил вам? Запугал? Что-то пообещал? Быть может, по кусочку Туринской марки каждому?
Они все отвели взгляд.
– Господь в милости своей простит вас за эти слова. – Приор Герард с брезгливым выражением на лице перекрестил его скрюченными, точно когти, гниющими пальцами.
Гримберт впился взглядом в Алафрида. Так отчаянно, как утопающий впивается в обломок доски. Он и верно тонул – медленно уходил под воду, теряя дыхание. Гул в ушах сделался столь громким, что за ним едва можно было разобрать слова.
– Господин сенешаль… Они лгут. Клянусь честью своего отца, лгут все до единого. Это клевета. Какой-то чудовищный заговор, сплетенный, чтобы погубить меня.
Брови Алафрида медленно приподнялись.
– Вы обвиняете четырех вассалов императорского величества в клятвопреступлении? Серьезное обвинение, господин маркграф. Особенно для человека в вашем положении.
– Ничего, найдутся те, кто поручится за мои слова!
– Вы хотите вызвать свидетелей в свою защиту?
Еще минуту назад Гримберт не собирался этого делать, но в этот миг спасительная мысль юркнула, точно змея меж нагретых солнцем камней.
– Именно так! Воистину, именно так. Хочу!
– В таком случае назовите имя.
– Сир Виллибад из знамени графа Лаубера.
Алафрид повернулся к Лауберу. Гримберт ожидал вспышки – удивления, тревоги, страха, догадки. Чего бы то ни было. Но граф Женевский лишь мягко развел руками:
– Даже не представляю, зачем ему мог понадобиться сир Виллибад. Это был честнейший человек и доблестный рыцарь. Как бы то ни было, боюсь, он не сможет явиться на этот суд.
Алафрид нахмурился.
– Это приказ императорского сенешаля. Если он не подчинится, я имею право…
– Простите, ваша светлость. – Лаубер механическим движением приложил ладонь к груди. – Не смею сомневаться в ваших полномочиях, как и в лучших помыслах, но мессир Виллибад никак не сможет появиться здесь, поскольку уже призван высочайшим судьей и находится за пределами нашей юрисдикции.
Алафрид недоуменно приподнял бровь.
– Что?
– Пал при штурме Арбории. Почти в самом его начале, под юго-восточными воротами.
– Лангобарды?
– К несчастью, благородный рыцарь стал жертвой нелепой случайности. Сбой бортового респондера. Кто-то из его собратьев случайно выстрелил ему в спину, приняв за врага. В том кошмаре, что творился под юго-восточными воротами, это неудивительно. Настоящий хаос.
Гримберт ощутил, как на грудную клетку наваливается тяжесть – мертвая тяжесть могильного камня. Это было похоже на ту перегрузку, что он испытал от снарядов, вися в коконе амортизационной паутины. Только в этот раз звон в ушах не проходил куда дольше.
«Демон. Проклятый хитрый демон. Господи, вложи в мою руку огненный меч – и я выпущу ему кишки прямо здесь. Разделаю как курицу, наслаждаясь тем, как он заливает пол своей вонючей смрадной кровью…»
– Маркграф Гримберт!
– Что? – Он подавил желание затрясти головой, чтобы выбросить этот комариный звон.
Это было похоже на наваждение, на безжалостный кошмар, который вдруг вырвался из мира сновидений в явь и принялся терзать его. План – весь хитроумный, в мелочах разработанный, скрупулезно высчитанный план – рассыпался под пальцами. Хуже того – оборачивался против него самого.
Он медленно соскальзывал в могилу, которую сам вырыл для графа Женевы.
– Маркграф Гримберт, вы хотите добавить что-то к уже сказанному?
Гримберт встрепенулся. В груди, на миг окатив сердце теплой волной, заерзала надежда. Он выберется. Ситуация складывается паршивая, но он выкарабкается. Ему надо лишь сосредоточиться, чтоб обрести ясность взгляда. Он мгновенно увидит слабые точки у обвинения, найдет способ обратить их в свою пользу и методично, шаг за шагом, разгромит их всех. Он – маркграф Гримберт, он занимался этим почти всю жизнь. Строил сложные планы и кропотливо их воплощал. И вовсе не случайно его прозвали Пауком из Турина. Может, это не самое почетное прозвище, о котором может мечтать рыцарь, но оно хорошо напоминает его врагам, отчего они испытывают страх.
Гримберт прочистил горло, стараясь придать сведенным судорогой губам подобие улыбки.