К чему так рисковать ради миллиона двухсот тысяч?
— Скажем, для перестраховки, — вступил Серрано. — Он мог не быть уверен, что женится на Изабель. И даже если был, у нее может быть брачный контракт, который сваяли величайшие стряпчие, каких можно купить за деньги. Ему понадобятся собственные деньги, если брак пойдет лесом.
— Может, Изабель знала об отступных, может, нет, — указала Рейчел. — Возможно, она с радостью спрятала голову в песок. Но, как отметил ваш напарник, детектив Талли, мошенническое обогащение за счет Констанс на один и две десятых миллиона — весьма хороший мотив для Николаса Драммонда желать, чтобы с ней что-нибудь стряслось. А доказать это — ваше дело.
— Вы правы, — припечатал Серрано. — Это наше дело. Не ваше.
— Если бы вы двое делали свое дело, я бы вам не понадобилась, — уколола Рейчел. Талли, стиснув кулаки, шагнула вперед, но Серрано удержал ее, мягко взяв напарницу за руку.
— Да что вы знаете о нашей работе! — вскинулась Талли. — Шарите по гардеробам и вдруг воображаете, что знаете, как расследовать убийство? Мы за одну ночь видим больше, чем вы за всю свою жизнь!
— Да что вы знаете обо мне! — парировала Рейчел.
— Не знаю и не желаю, — отрезала Талли. — Ступайте домой, миз Марин.
Рейчел обожгла взглядом Серрано. Потом Талли.
— Женщина лишилась жизни, потому что всем было слишком наплевать, чтобы помочь ей. Мне уже тошно видеть, как на людей закрывают глаза. Жизнь погублена, а вы тут только подчищаете бардак. Даже если бы вы делали свое дело правильно — это «если» всем «если» фору даст, — вам в первую голову следовало не дать ей погибнуть.
— Чем вам полиция не угодила? — спросила Талли.
— Тем же, чем и генитальный герпес.
— Повторим еще раз, — произнес Серрано. — Ступайте домой, миз Марин.
— Найдите того, кто это сделал, — выдохнула Рейчел.
— Не вам нам приказывать.
— Это не приказ, детектив, это крик о помощи. Я хочу быть уверена, что хоть кто-то сражается за Констанс Райт.
— Мы сражаемся, — заявил Серрано.
— Легко говорить задним числом.
— Невозможно расследовать преступление, прежде чем оно случится, и не всегда можно предотвратить чью-то боль.
— Боль можно предотвратить почти всегда, — мрачно вымолвила Рейчел. — Надеюсь, вам не придется потерять любимого человека, чтобы уразуметь это, детективы. Вы оба не знаете об утратах ровным счетом ничего. Может, еще узнаете.
Едва договорив, Рейчел увидела, как лицо Серрано покрыла мертвенная бледность. Глаза его угасли, руки безвольно повисли по бокам. Рейчел поняла, что задела за живое, пересекла черту, о которой и не подозревала. И тут же пожалела, что не может взять слова обратно.
Повернувшись, Серрано побрел к машине и уселся внутрь. Талли уставилась на Рейчел со смесью отвращения и огорчения.
— Уже поздновато. Уверена, ваши дети обрадуются приходу матери. Поймут, что она с ними.
Талли села в машину, и детективы уехали, покинув Рейчел в одиночестве на обледеневшей подъездной дороге Драммондов. И только тогда Рейчел осознала, как замерзла. Оглянулась на дом. Кристофер Роблс таращился на нее из открытого окна верхнего этажа. Интересно, какую часть разговора он слышал и почему наблюдает за ней. И, даже не понимая почему, ощутила чудовищное раскаяние за слова, брошенные в лицо Серрано.
Рейчел вдруг заметила, что на Эшби уже опустились сумерки. Вокруг порхали снежинки, радуя глаз красотой в закатном сиянии. Посмотрела на часы, и внутри все оборвалось. Она должна была вернуться домой еще час назад. Посмотрела на экран телефона. Четыре пропущенных звонка от Айрис. Рейчел бросилась к машине бегом, чувствуя, как в груди вздымаются досада и гнев, а слезы на щеках стынут на холодном ветру колючими льдинками.
Атмосфера в машине царила, как в гробу. С момента отъезда от резиденции Драммонда Серрано не проронил ни слова. Молчание нервировало Талли. Не тишина сама по себе. Господь свидетель, в другой раз она бы насладилась передышкой от нескончаемой болтовни Серрано о книгах, кишащих гоблинами и магией. Но причина безмолвия язвила ей душу. Как только эта Марин сказала те слова: «Вы оба не знаете об утратах ровным счетом ничего», — Талли ощутила, как Серрано ушел в себя. Восемь лет с той ночи, а раны до сих пор не затянулись. Наверное, никогда и не затянутся до конца. Молчание тревожило ее. Она видела, как его окутал морок. И понимала, что полностью тот не развеется.
Талли направится домой, к семье, и проведет ночь в постели, у теплого бока любящей жены. Серрано проведет ночь в холодном пустом доме в полном одиночестве.
Жена Талли, Клэр Уоллес, старше на десять лет. Клэр уже была замужем — за мужчиной — и родила троих чудесных детей. Клэр и Талли встретились спустя полтора года после развода, ни много ни мало на свидании вслепую, и обе втрескались по уши. Талли угодила в ситуацию не из легких. Дети Клэр изо всех сил противились разводу и свиданиям матери. Их отец был хорошим человеком, это признавала даже Клэр, и простить мать они не могли очень долго. Детективу Талли досталось унизительное положение первой подружки Клэр Уоллес. Поначалу дети ее ненавидели лютой ненавистью. Отказывались с ней говорить. Но со временем раны от развода затянулись, и дети начали принимать новую жизнь Клэр. И начали принимать Лесли Талли.
На сплочение семьи ушло какое-то время, но как только это свершилось, получился букет изысканного бордо. Талли заботилась о детях Клэр, как о родных, и они впустили ее в свои собственные мирки. Она познакомила ребят со своим напарником Джоном Серрано, и они любили слушать, как тот потчует их байками о демонах и драконах. «Хотя бы некоторые ценят мой вкус в литературе», — сказал он. Они приглашают его в гости дюжину раз в год, и всякий раз он приносит бутылку «Шатонеф-дю-Пап». Клэр то и дело светится от радости, когда Серрано налегает на добавку ее восхитительного оссобуко[31].
Одной ужасной ночью младшенький Клэр, Бобби, слег с менингитом. Только что они пятеро, прижавшись друг к другу, смотрели кино по каналу «Дисней», осыпая софу попкорном, как вдруг Бобби забился в конвульсиях на полу. Его срочно доставили в педиатрическое отделение клиники «Маккензи Норт», и все это время Талли не знала, насколько серьезную роль должна играть в этой чрезвычайной ситуации медицинского характера. Она была подружкой Клэр, а вовсе не матерью Бобби, а дети еще только свыкались с их отношениями. Так что, пока мать неотлучно сидела в «Маккензи» с Бобби, Талли оставалась дома у Клэр, присматривая за Пенни и Элизой. Они все трое сидели у телефона с залитыми слезами лицами час за часом, молясь, чтобы Бобби выкарабкался.
Клэр постоянно сообщала новости. И каждый раз, когда телефон звякал, сообщая о новой эсэмэске, сердце Талли замирало.
Сегодня жар скакнул до 104[32].
Пища в нем не держится. Его кормят внутривенно. Нельзя плакать перед ним.
А Талли слала в ответ банальности:
Держись, мы молимся за него!
Потому что просто не знала, что еще сказать.
Бобби провел в реанимации две недели. И две недели кряду Талли была напугана до смерти. Боялась за ребенка. Боялась за будущее их отношений. Уже давно она никого не любила так, как Клэр, а если что-то случится с Бобби, все будет не так, как прежде.
Как можно бояться и быть эгоистичной одновременно?
Плакала Талли непрестанно. На работе слезы скрывала. Скрывала от Серрано. Он что-то смекал, но ему хватало ума не спрашивать. Копы тоже плачут, но не друг перед другом.
Те две недели, когда Бобби балансировал на грани, Талли стряпала для Пенни и Элизы каждый вечер. Стирала, убирала дом, когда они ложились спать, и возносила молитву за Бобби, прежде чем смежить веки. Считала, что это самое меньшее, что она может сделать, пока ее подруга сидит у постели сына в больнице, молясь, чтобы вирус не отнял его жизнь. И все это время Талли страшилась и сделать слишком много, и сделать недостаточно, не понимая, где пролегает грань между тем и другим.
В тот вечер, когда Клэр привезла Бобби из больницы домой, семейство праздновало и плакало, пока слезы не иссякли. Потом, уложив детей спать, Лесли и Клэр занимались любовью с тихим пылом и словно в первый раз. С того дня они поняли, что уже никогда не расстанутся.
Теперь, ведя машину, пока Серрано молча сидел рядом, Лесли Талли думала о тех незабываемых ночах, когда ожидала вестей от Клэр, стараясь укрепиться духом на случай, если ужасающий звонок о кончине Бобби все же раздастся. Слава богу, так и не раздался. Но Талли помнила тот страх, ту печаль и отчаяние. А ведь Бобби ей не родной.
Когда жизнь Джона Серрано дала трещину, Талли была его напарницей меньше года и толком его не знала. И потчевала его теми же банальностями.
«Все наладится». Хоть и знала, что в полной мере этому уже не бывать.
Думала, что он уйдет из рядов. Особенно после размолвки с Констанс Райт. Даже ненадолго прониклась надеждой, что ее прикрепят к партнеру, багаж которого не будет тянуть их на дно. И раскаялась в этих чувствах, потому что теперь Талли даже не представляла, как могла бы работать с кем-то другим. Джон Серрано стал для нее таким же членом семьи, как Бобби, Пенни, Элиза и Клэр. Не родной, ну так что ж? А члены семьи заботятся друг о друге.
— Джон, — не выдержала Талли, — поговори со мной.
— Уж и не помню, когда ты в последний раз называла меня Джоном, — тускло усмехнулся Серрано.
— Приберегаю для особых случаев. Слушай, не позволяй словам этой Марин достать тебя. Ничего она не знает, и у нее явно винтиков не хватает.
— Знаю. Ты права, — проронил Серрано, но совершенно без души. Его терзала боль.
Когда они пересекали Паркер-авеню, направляясь в участок, Серрано вдруг встрепенулся:
— Эй, останови-ка здесь!
— Зачем? — опешила Талли, но тут же до нее дошло: — Да брось, Джон! Намылился на поле «Восс», да?