[…]
АДАМ: Послушай, ребро! О чем ты думаешь?
ЕВА: Я думаю, что ты, может быть, напрасно все время зовешь меня ребром. Я думаю, что это, может быть, очень невежливо. Ведь сказано, что я называюсь «жена», ибо взята от мужа своего.
Юмор демонов, в свою очередь, заключается в издевательстве над первыми людьми, в саркастических размышлениях о глупой организации мира, в ироническом философствовании. Например, третий по счету персонаж, появляющийся на сцене, демон Самаил, услышав разговор Адама с Евой, входит и говорит: «Господи, Владыко живота моего (вот я поминаю имя твое, твое [так!] всуе); видал ли кто подобное дурачье?! А еще суетесь нам подражать» (С. 4). Дальше Самаил старается «скрыться» с Евой в кустах с понятным намерением, но она не в состоянии понять его. Отчаявшийся демон восклицает: «Печаль – не печаль, а смотреть тошно. Если это образ и подобие, хорош же, должно быть, оригинал» (С. 5).
В мире демонов особенно выделяется фигура Бегемота, которая, кстати, поразительно напоминает одноименного кота в романе Булгакова «Мастер и Маргарита»; его высказывания немногочисленны, но когда он говорит, он всегда произносит иронически-остроумные сентенции. Несколько примеров: (oб увлечении Лилит Адамом) «Но вот Ваше новейшее заигрывание с образом и подобием это уже honni soit qui bien y pense [да будет стыдно тому, кто хорошо об этом подумает]» (С. 11); «Полюбите нас умненькими: глупенькими нас всякий полюбит» (С. 16); «дай Бог нашему теляти волка поймати» (С. 20); «С кем поведeшься, от того наберешься» (С. 24). В пьесе Ярхо демон Бегемот смотрит на происходящие события как будто со стороны и представляет, как думается, некое alter ego автора пьесы. Примером тому еще одна сентенция Бегемота, похоже, отражающая воззрения Ярхо: «Поистине, нет умных женщин» (С. 22).
Изображая дьяволиц, Ярхо особенно подчеркивает не только красоту обеих, но и их эротизм. Умная и опытная Лилит изображена следующим образом:
ЛИЛИТ: входит легкой и упругой поступью. – Она дивно прекрасна со своим станом Венеры и абрикосовым teint… Каштановые волосы с бронзовым отливом завязаны пышным узлом и перетянуты диадемой из черных бриллиантов и изумрудов. Глаза тоже – как изумруд, большие и длинные под черными бровями и целым лесом ресниц. На ней наряд из золотистой паутины, который больше показывает, чем скрывает, и больше подчеркивает, чем стушевывает. (С. 9)
Не менее эротична дьяволица Иггерет – изображенная в пьесе, напротив, тупой и простодушной:
Впархивает ИГГЕРЕТ, легкая и стройная брюнетка, очень бледная. Еще совсем молода, но в кругах под слишком большими глазами, в складках слишком алого рта, в нервных ноздрях маленького прямого носа сквозит много преждевременной опытности. То немногое, что на ней надето, – темно сиреневого света, и вокруг бедер – опояска, усеянная аметистами. За спиной два маленьких голубоватых крылышка. (С. 12)
Наивной Иггерет принадлежит лапидарное определение философии, к которой сам Ярхо всегда относился скептически: «Проморгать суть дела ради удачного определения, удел […] философии» (С. 12). Лилит представлена, в соответствии со сложившимся мифологическим образом, как самая развратная. Именно на нее намекает Адам в начальном разговоре с Евой, говоря о том, что они должны «плодиться и размножаться», но не понимают, как это делается:
ЕВА: Еще сказано, чтоб мы плодились и размножались, и населяли землю.
АДАМ: Сказано, сказано… Сказать-то легко; а только шут его знает, как это работается. Словом, ты там – как знаешь: хочешь, плодись, – хочешь, размножайся; а я впредь до ближайшего разъяснения ничего в этом направлении предпринимать не намерен.
ЕВА: И я тоже. Господи! И почему это нам все такое глупое приказано, что и исполнить нельзя?
АДАМ: Не судьба, значит. А я так люблю делать, что приказывают. Я даже готов повторять все эти бессмысленные телодвижения, которым учит меня Лилит, лишь бы не ломать головы ни над чем другим.
ЕВА: А что это такое, чему она тебе учит?
АДАМ: Э! Ерунда… Так что-то по примеру птиц, как она говорит.
ЕВА: Это летать что ли?
АДАМ: Не совсем, но в этом роде. Впрочем, не стоит внимания. (С. 3–4)
Лилит не только «летает» с Адамом, но собирается «флиртовать» и с ангелом Сандалфоном, потому что ей просто уже стало скучно с мужем Самаилом.
Ангелы представлены как «чиновники» неба, для которых самое главное – сделать карьеру. Они, между прочим, всегда намекают на Бога, не называя его, а употребляя такие выражения, как «наш старик», «перст судьбы», «недреманное око». В четвертой сцене выступают Молох-Хамавет и Сандалфон:
МОЛОХ – ХАМ: Так ты говоришь, вышел новогодний рескрипт. Ну, что? Есть новые назначения?
САНДАЛФОН: Как же. Рафаил получил архангела.
МОЛОХ – ХАМ: Не может быть! Вот карьера! Момент, одно слово, момент! Того и гляди, в будущем году в начала выскочит.
САНДАЛФОН: И очень просто! Страшно быстрое производство по санитарной части.
МОЛОХ – ХАМ: Нет, подумать только! Рафаил! Лекаришка, коновал! Двумя выпусками моложе меня! В архангелы! Лопнуть можно от зависти… Чего ты смеешься?
САНДАЛФОН: Ничего! Вспомнил, как наш старик велел развесить по всей палате надписи: «Завидовать строго воспрещается». Каково?
МОЛОХ – ХАМ: (Смеется.) И помогло?
САНДАЛФОН: (Смеется.) Как ты думаешь?
МОЛОХ – ХАМ: Ну, шутки в сторону. Совсем не сладко, когда двадцатое тысячелетие гноят в ангелах. На черта мне небожительство, когда нет движения. Тогда уж выгоднее демоном быть.
САНДАЛФОН: Еще бы! Свободная профессия теперь – все!
МОЛОХ – ХАМ: Ни славословия, ни ликования… Живи, не тужи. (С. 7–8)
Именно чувство зависти характеризует большинство персонажей: когда Лилит распускает свои длинные косы – «[м]ягкие, тонкие, волнистые, отливающие медью, они падают до земли и стелятся по ней душистой рекой», Иггерет восклицает: «Силы небесные! Доживу ли я до того, когда ты облысеешь, или прежде умру от зависти? Это настоящий невод» (С. 13). Лилит, в свою очередь, завидует людям, потому что они «беззаботные» и «никого не стыдятся» (С. 11). Ангелы завидуют не только своим коллегам, но и демонам.
Бегемот дает определение зависти в стихах: «Только зависть слепая, / Без огня закипая, / Поднимает муть со дна. / […] / Только зависть слепая, / Без огня закипая, / Побуждает мир к борьбе» (С. 23). Персонажи пьесы в большинстве случаев недовольны, они испытывают сплошную скуку: Адам и Ева не знают, что делать, дьяволицам надоели демоны и они хотят «флиртовать» с ангелами или с Адамом, ангелы смотрят на дьяволиц с вожделением. Бегемот – единственный персонаж вне этого состояния неудовольствия – мудро ведет разговор с Самаилом:
БЕГЕМОТ: Никто не хочет быть самим собой. Это – первый импульс творения. Закон приспособления видов учит нас, что червяк захотел стать черепахой, получился рак.
САМАИЛ: Оставь нас в покое со своим эволюционизмом. Всякий ребенок знает, что это величайшая чепуха.
БЕГЕМОТ: Se non è vero è ben соврато. Во всяком случае, это применимо к твоей возлюбленной.
САМАИЛ: Не совсем. Ее нельзя уговорить захотеть чегонибудь, чего нам хочется.
БЕГЕМОТ: Но ее можно уговорить не хотеть, чтобы мы хотели. Желать возвыситься до другого – это уже высшая ступень зависти. Первая – это желать понизить другого до себя. (С. 23)
Отметим мимоходом блестящий пример фонетического перевода[589] и межъязыкового каламбура итальянского изречения: «se non è vero è ben trovato» (из «Gli eroici furori» Джордано Бруно), т. е. «если это неправда, то хорошо придумано». Ярхо заменяет итальянское слово «trovato» русским разговорно-нелитературным «соврато», сохраняя почти полностью звучание оригинала, чтобы передать смысл самого изречения. Одновременно возникает бурлескное напряжение между «высоким» (иностранная цитата) и «низким» (вульгарное просторечие).
Некоторые утверждения и соображения в пьесе «Вид из нашего окошка» по поводу власти могли быть причиной тому, что произведение опубликовано не в России, а за границей. Приведем несколько таких «крамольных» изречений.
В пьесе Священное Писание представляет собой пример свода законов, чаще всего непонятных. Ангел Сандалфон утверждает: «Ясно, что общая часть издана в порядке беспрекословности, а особая часть – в порядке недоразумения. С тех пор, как создан свет, законы иначе и не пишутся» (С. 8–9). В восьмой сцене опять-таки Сандалфон объясняет демонам и дьяволицам, почему Адам и Ева не умеют «плодиться и размножаться»:
САНДАЛФОН: Они не знают добра и зла. Не различая между приятным и неприятным, они не могут испытывать ни вожделения, ни страдания, ни удовольствия. Они просто не знают, что им делать на этом свете, за что взяться; ибо, в конце концов, вне добра и зла нет существенной разницы между предметами.
ЛИЛИТ: О! Теперь мне все ясно!
ИГГЕРЕТ: Нет, скажите пожалуйста, как наружность обманчива! Но послушайте! О чем вы думаете там наверху? Ведь это издевательство. Разве можно так управлять?
БЕГЕМОТ: Напротив, иначе нельзя. Неуважение к личности первооснова всякой власти. Это аксиома государственной науки.
САНДАЛФОН: Совершенно справедливо, cher maître. (С. 18–19)
Еще один пример: в одной из главных сцен пьесы демон Самаил уговаривает Еву съесть яблоко с Древа Познания, объясняя, чем отличается его яблоко от остальных:
САМАИЛ: Во-первых, тех яблок тебе никто не запрещал есть.
ЕВА: Это правда.
САМАИЛ: А во-вторых, если поешь этих, то станешь царицей над демонами, над ангелами, над всею вселенной.
ЕВА: О, нет! нет! В таком случае я не хочу этих яблок, Адам говорил мне, что быть царем это самое глупое положение в мире.
САМАИЛ: Слышал я эти разговоры. Теленок твой Адам, и больше ничего. Он думает, сущность власти – в том, чтоб приказывать. Глупости. Запрещать – вот основа всего.