ЕВА: Да ведь и запрещать-то нужно что-нибудь?
САМАИЛ: Сущие пустяки! Увидела, что кому-нибудь чегонибудь захотелось, ну и запрети ему это самое. Мир сам дает царям, врачам и моралистам материал для возбранений, а те и живут себе на всем готовом, не расходуя попусту умственную энергию.
ЕВА: Так! так! Значит, я сумею запретить ангелам летать, демонам волноваться…?
САМАИЛ: Конечно.
ЕВА: Сумею запретить им хотеть?
САМАИЛ: Разумеется.
ЕВА: А Лилит – носить паутинные наряды и ожерелья?
САМАИЛ: Сколько угодно.
ЕВА: И сделать всех такими, как мы, чтоб всем было так же скучно?
САМАИЛ: Очень просто.
ЕВА: О! о! Это что-то новое! О! о! Я хочу попробовать. (С. 26–27)
Ярхо черпает сюжет второй пьесы 1925 г. «Верный Иаков» из Книги Бытия, сохраняя как место действия, так и имена всех лиц и их роли. Игра автора в данном случае состоит в обработке характеров персонажей и в шутливо-бурлескном развитии самого библейского сюжета при соблюдении версии оригинала. Действие происходит в Месопотамии «в незапамятные времена» (С. 3). Действующие лица: «Лаван, сын Вафуила, сын Нахора» и его дочери Лия и Рахиль, сыновья Исаака Иаков и Исав, служанки Зелфа и Валла. В качестве эпиграфа взяты стихи из комической оперы XVIII века «Сбитенщик» Я. Б. Княжнина. Эпиграф выполняет функцию отсутствующего указания жанра – отсылка к одному из первых образцов русского водевиля предвещает шутливый и легкий тон произведения.
Вторая пьеса Ярхо построена на интригах и взаимных обманах в связи с браком Иакова с дочерью Лавана. Иаков уже выслужил, по тогдашним законам, семь лет в доме Лавана, чтобы получить право жениться на его младшей дочери Рахили. Лаван не намерен выполнить желание Иакова, и поскольку обряд предусматривает, что невеста должна быть скрыта под покрывалом (им «прикрывается супружеское счастье»), он сообщает другой дочери, Лии, чтобы она готовилась к свадьбе. Иаков, догадавшийся об обмане Лавана, сам плетет интриги, чтобы достичь своей цели. Развязка состоит в разоблачении всех интриг; шутливый конец представляет собой мир наизнанку.
Пьеса чрезвычайно насыщена различными стилистическими приемами, представляя собой смесь литературных форм и традиций. Персонажи часто говорят, точнее поют, стихами, в основном амфибрахиями, хотя встречаются и другие размеры. Торжество венчания подчеркивается ироническим наличием греческого хора, открывающего третью, последнюю сцену: начальник говорит стихами, а хор поет припев. Автор добавляет и хор пастухов, который слышен за сценой вместе с конским топотом. Ремарка указывает на «топот копыт», удаляющийся, когда входят персонажи, и намекающий на ритм, который характеризует пьесу в целом. Действие кончается веселым водевилем, где все лица поют как вместе, так и отдельно.
В тексте «Верного Иакова» доминирующий мотив – шутка, издевательство над всем. Комический эффект создается, в частности, посредством метапоэтических реплик, например замечаний по поводу того, что в речи другого персонажа не соблюдается размер или отсутствует синтаксис.
В начальной сцене метапоэтическая заметка принадлежит служанке Зелфе, которая комментирует похвальные стихи к Лии, только что спетые Иаковом:
ЗЕЛФА (со вздохом): Нет. Этот мальчик решительно не знает женского сердца.
ИАКОВ: Как так?
ЗЕЛФА: А так так. Ведь то, что она премилая – это ей самой хорошо известно. И о том, что она недурно сложена, тоже знает весь свет.
ИАКОВ: То есть как это весь свет?
ЗЕЛФА: Не пугайся: это только образное выражение (целое вместо части)… (С. 6)
Во второй сцене появляется Исав. По библейскому преданию, близнецы Ревекки Исав и Иаков должны были стать родоначальниками двух народов, «причем народ, который произойдет от старшего из братьев [т. е. Исава], будет подвластен потомкам младшего»[590]; младший Иаков с помощью матери обманывает отца Исаака, чтобы получить его благословение первенца (Быт. 27: 1–29). В Библии Исав представлен как «человек искусный в звероловстве, человек полей», а Иаков – как «человек кроткий, живущий в шатрах» (Быт. 25: 27–29). В пьесе Ярхо Исав является грубым и некультурным пастухом, который, как только узнает своего брата, сразу «рычит» от ярости из-за давнего обмана:
ИСАВ: А-а, тысяча чертей и столько же собачьих детей! Вот я нашел тебя, жалкий трутень, мешок обманов, житница плутен! Теперь отольется тебе сторицей за все твои штучки с чечевицей и за то, что ты сделал из меня изгоя, и за то, и за это, и за многое другое. Я тебе пропущу язык сквозь желудок, жалкий ублюдок.
ИАКОВ (про себя): Все мы евреи, и Бог – наш отец! (к Исаву) Помилосердствуй, брат. Ведь мы в чужом месте. (Садится на жертвенник.)
ИСАВ (не слушая его, рычит): Сойди с алтаря, и я тебя вздую. Ты погубил мою жизнь молодую. Вот теперь я пришел, чтобы невесту найти; а ты тут опять на моем пути. Нет, нет, и нет. И двадцать раз нет. Пусть из меня соорудят винегрет, если я тебе, шелопаю, ушей не околупаю.
ИАКОВ (с мольбой складывает руки): Исав, брат мой. Заклинаю тебя сернами и полевыми ланями: избей меня, искровяни меня, как говядину, но ради всего святого не говори стихами. Ты же совсем не соблюдаешь размера.
ИСАВ: Соблюдаю я размер или не соблюдаю, до этого дела нет всякому негодяю. И, вообще, я разговариваю как хочу, а тебя я все-таки исколочу. Сойди только с алтаря.
ИАКОВ: Как бы не так. Но скажи, Исав, какими судьбами? Поистине я был бы рад тебя видеть, если бы ты сразу не начинал с грубостей. Что привело тебя в Харран?
ИСАВ: Видишь ли, нас учит святая вера, что Господь сказал (не соблюдая размера): «Нехорошо быть человеку одному; дай, создам ему жену». И вот я пришел спросить у Лавана, нет ли у него чего для моего каравана… И говорят, что есть…
ИАКОВ (про себя):…Да не про вашу честь. Тьфу, заразил, проклятый. (С. 19)
С этого момента мотив «несоблюдения размера» во всех его смыслах будет отличительной чертой Исава, и он сам его повторяет в своих репликах. В третьей сцене он «скрывается» со служанкой «в тьму» (С. 31), и когда они опять появляются («оба чрезвычайно смущены»), она говорит ему:
ЗЕЛФА (теребя передник): Так выходит, что ты не Иаков?
ИСАВ (в большом замешательстве): Нет, я не Иаков… Но я с ним совсем одинаков… Я только не соблюдаю размера.
ЗЕЛФА: Я уж это заметила. И в данном случае это, пожалуй, к лучшему. (С. 32)
Еще один пример. Лаван уговаривает Рахиль, ожидавшую венчания вечером, что она должна ждать мужа в поле:
РАХИЛЬ: Правда, папашка, что венчаться надо заочно?
ЛАВАН: Разумеется, Раечка. Подумай только: что может быть стыднее для девицы, чем присутствовать при собственном бракосочетании?
РАХИЛЬ: А ты не обманываешь?
ЛАВАН: Ты не веришь мне, священнику, по чину Мельхиседекову?
РАХИЛЬ: Пусть будет по Мельхиседекову. Но чтобы после обряда он пришел ко мне.
ЛАВАН: Ай, ай. Что она говорит, бесстыдница. Даже неловко слушать такие слова. (Подбирает полы и убегает.) (С. 24)
Затем приходит довольный Иаков, воспевающий будущие прелести «рая» первой ночной встречи с женой. Рахиль, наоборот, совсем не довольна «заочным» венчанием и, она думает, что сам Иаков в этом виноват, и говорит:
РАХИЛЬ: Да, да. Я знаю, что говорю. Это из-за тебя я стала злая, грубая, побила Валлу, поссорилась с милой, доброй Лией… Я сказала ей, что она толстая; а она – милая, хорошая, душка, самая лучшайшая, какая есть на свете. Да. А я – гадкая, гадкая, гадкая, и никто не знает, что я – хорошая. (Плачет.) Да, да. И никогда не узнают, потому что чем сердишься, тем хуже, потому что мне стыдно, что я такая, и тогда я еще больше. Вот.
ИАКОВ: Спаси и помилуй! Что за синтаксис у этой женщины! (С. 26)
Бессвязность речи Рахили становится (как для Исава – двусмысленно-фривольный мотив несоблюденного размера) ее типической чертой вплоть до последней сцены:
РАХИЛЬ: Лиечка…Я не сама… Ну вот свадьба… я была в поле… а потом он… ну вот, в шатре… а теперь они все… (горько плачет).
ЛАВАН: Ничего не разберу. О, женщина, ведь во всем этом у тебя нет ни одного сказуемого.
ЛИЯ: Оставьте ее, папаша. Разве вы не видите, что здесь как раз сказуемое – несказуемо? (С. 33)
Религиозность в пьесе «Верный Иаков» является мишенью автора, а мотив «размера» сопровождает и тему «богов». В первой сцене входит Лаван «с горстью кедровых орехов»:
ИАКОВ: Что это у вас в горсти, папаша?
ЛАВАН: Это жертвоприношение, друг мой, вот для этого бога. (Указывает на крохотного идола на алтаре.)
ИАКОВ: Но, папаша, неужели вы не могли бы ради такого знаменательного дня несколько увеличить рацион вашего божка?
ЛАВАН: Куда же ему больше? Он и сам-то невелик, сердешный.
ИАКОВ: Какой же вам от него прок, от такого?
ЛАВАН: Твой небось лучше?
ИАКОВ: Эй, поберегись!
ЛАВАН: Чего ты скипидаришься? Кто с тобой спорит. Я и сам чту бога Авраама и Исаака. Велик сей бог, да не про нас писан.
ИАКОВ: Не про нас?
ЛАВАН: А то как же. (Поет:) (С. 11–12)
Следуют почти три страницы со стихами, в которых Лаван объясняет свое понимание религиозности: «А с сим худородным / Божком старомодным / Я множу и множу / Стада и доход. / Не быть мне голодным: / В счету ежегодном / Всегда подытожу / Я прибыль за год. / Не будь же столь прыток / И с идолом строг: / Чем больше твой бог, / Тем больше убыток» (С. 12).
В конце первой сцены Иаков, оставшись один, произносит монолог в стихах, где выражает свое намерение разоблачить обман Лавана и доказать первенство «своего Бога»:
ИАКОВ […]
Пусть Лаваны утешаются грошами,