Материалы
Русские эмигранты о псевдонимахПубликация и вступительная статья Олега Коростелева
Кстати, все ль у нас раскрыты
Псевдонимы в эмиграции? [656]
В печати русского зарубежья тема псевдонимов обсуждалась неоднократно, причем разброс мнений был чрезвычайно широк: от предложений вообще отказаться от псевдонимов до требований свято соблюдать право каждого автора подписываться как ему угодно.
Преобладало, впрочем, зубоскальство над незадачливыми провинциальными репортерами, не соразмерявшими чрезмерно громкие псевдонимы с мелкотемьем своих писаний. С тем же сарказмом писали в эмиграции и о пролетарских авторах, кинувшихся в другую крайность и бравших принижающие псевдонимы (можно бы сказать «прибедняющиеся», да звучит двусмысленно, хотя в обоих смыслах верно).
Обсуждались также причины, по которым авторы брали псевдоним. А. Ренников и А. Яблоновский видели в вычурных псевдонимах только людское тщеславие и недостаток вкуса. В. Ф. Ходасевич подвел под это целую историко-литературную базу [657].
Тэффи со свойственным ей юмором объясняла выбор собственного псевдонима чистой случайностью, да и в псевдонимах других авторов не усматривала большого исторического и философского значения [658].
Вадим Белов (совсем как Бубеннов вкупе с Шолоховым четверть века спустя [659]) был недоволен самим фактом, что в «эпоху, когда все борются с одним общим врагом», люди подписываются не своим именем, а скрываются за псевдонимами [660].
По ходу дела решались и конкретные задачи, как при попытке дискредитировать «полковника Шумского», который был и не генерального штаба, и не полковником, и даже не Шумским [661]. Это, впрочем, действия не возымело, и «полковник Шумский» продолжал печататься в «Последних новостях» и выступать с докладами.
Партийные клички большевистских чиновников проходили в эмигрантской печати отдельной большой темой.
Большевики впрямь настолько переусердствовали с партийными псевдонимами, что это стало притчей во языцех. Роман Гуль и десятилетия спустя всех их чохом именовал не иначе как псевдонимами, управляющими страной и стремящимися к управлению миром [662].
А. Яблоновский один из своих фельетонов начал так:
Все советские люди меняют свои фамилии на псевдонимы.
Это правило.
Исключение составляет только советский адвокат Членов, который один из всех доволен своей фамилией [663].
Д. В. Философов как один из наиболее «непримиримых» выступал в печати на эту тему многократно. Однако и Философов ничего не мог сказать против самого факта использования партийных псевдонимов, неудовольствие его вызвало лишь то, что в качестве псевдонима использовались имена известных людей [664].
Впрочем, А. Яблоновский уверял, что в СССР разрешается присваивать без изменений любые фамилии, кроме белогвардейских [665].
Журналистская этика требовала соблюдения тайны псевдонима, даже если сам автор не особо скрывал свое истинное лицо. Целый ряд коллизий и публикаций в эмигрантской печати был связан именно с этим.
Рецензируя очередной номер «Современных записок», один из редакторов «Верст» Д. П. Святополк-Мирский заметил, что напечатанная в этом номере журнала статья Г. П. Федотова «Революция идет» «является только вариацией на темы его же статей, печатавшихся (под псевдонимом Е. Богданов) в “Верстах”» [666].
Прочитав этот номер «Евразии», В. Ф. Ходасевич писал М. В. Вишняку 21 августа 1929 г.: «Обратите внимание на то, что редактор “Верст” разоблачает псевдоним своего сотрудника! (Пусть все это знают – никто не имеет права это делать печатно, а уж редактор…)» [667].
Хотя сам В. Ф. Ходасевич как-то отождествил в печати Антона Крайнего и З. Н. Гиппиус, считая, что этот псевдоним давно ни для кого секрета не представляет [668]. Гиппиус, однако, это не понравилось, и она откликнулась эпиграммой:
Чем не общие идеи? —
Кто моложе, кто старее,
Чья жена кому милее?
Обсудить, коли забыто,
И какой кто будет нации…
Также, все ль у нас раскрыты
Псевдонимы в эмиграции?
И. Л. Солоневич, напротив, настаивал на необходимости раскрытия некоторых псевдонимов и, отзываясь на заметку в «Возрождении» [669], подводил теоретическую базу:
В литературной практике не принято раскрывать псевдонимов – однако по такому случаю можно сделать и некоторое исключение из общепринятых правил. […] Наше же дело здесь заключается в том, чтобы успеть продезинфицировать эмиграцию, пока еще не поздно, от таких господ [670].
Раскрывая чужой псевдоним, И. Л. Солоневич почему-то все же подписался криптонимом, хотя и довольно прозрачным, таким же, как разоблачаемый им Александр Валерианович Зайцев из Тяньцзина.
Наиболее определенно И. Л. Солоневич сформулировал свою позицию уже после войны:
Я не знаю, как вам, но лично мне все эти анонимы, псевдонимы, ЦК партии и вообще «мы» надоели окончательно. Лично «я» хочу знать, с кем именно я имею дело. Вы, вероятно, тоже хотите. Когда А. Керенский пишет «я», то я знаю, с кем именно «я» имею дело. Когда солидаристы пишут «мы», то этого не знаю даже и я. Можно предполагать, что того же не знает даже и НКВД, – но это было бы совершенно наивным предположением. Уж если ему удалось спереть секрет атомной бомбы в САСШ, то уж секрет партии НТСНП (с) НКВД знает совершенно точно.
Мы живем в эпоху еще никогда небывалого в истории человечества обмана. Какого-то сплошного Societé anonyme et pseudonyme.
От нашего «русского» имени говорят: большевики, власовцы, монархисты, демократы, республиканцы, НТСНП (с) и АБВГД. И никто из нас, или, по крайней мере, очень немногие из нас толком знают: так что же за люди скрываются под этими всеми буквами азбуки? [671]
А «Возрождение» в пылу полемики с милюковскими «Последними новостями» стало называть оппонента «газетой псевдонимов» [672].
Специально для полемики был создан пародийный образ генерала Дитятина, который с гордостью причислял себя «к славной стае псевдонимов и анонимов из “Последних новостей”» [673]. Зачем понадобилось бороться с псевдонимами посредством псевдонима же, не совсем понятно.
Набоков в своем рассказе «Уста к устам», написанном в 1933 г., в самый пик полемики между двумя главными эмигрантскими газетами, вывел под именем Евфратского сотрудника «Последних новостей» Г. В. Адамовича как «журналиста с именем – вернее, с дюжиной псевдонимов» [674].
А. Ренников в своем фельетоне «Чека в Париже» приравнял к советским методы решения проблем сотрудниками «Последних новостей» [675].
Таким образом, разброс мнений по поводу псевдонимов был в эмиграции очень широк, представляя весь возможный спектр, от самых крайних до умеренных.
Та же картина наблюдалась и на практике: одни авторы (как, например, Бунин или Мережковский) относились к псевдонимам отрицательно и подписывались только собственным именем, другие прибегали к псевдонимам лишь изредка и по большой необходимости (к примеру, Ф. А. Степун откровенно признавался: «Очень не люблю псевдонимов» [676], однако все же подписывался ими), третьи (как М. А. Осоргин или П. М. Пильский) использовали десятки псевдонимов.
Забавно, что большинство фельетонов, посвященных псевдонимам, подписаны также псевдонимами.
Ниже публикуются некоторые из наиболее характерных статей, заметок и фельетонов о псевдонимах, появившиеся в периодике русского зарубежья.
Советский гражданин Ландау, состоящий в распоряжении наркомфина в СССР, обратился в московский ЗАГС с просьбой о разрешении ему именоваться «Алдановым».
Загс отклонил просьбу, но только наполовину.
– Ввиду того, что существует эмигрантский писатель Алданов, советскому гражданину было бы неудобно присваивать себе такую белогвардейскую фамилию. А потому пусть тов. Ландау называется не «Алданов», а «Алдаданов».
Таким образом выход из положения все-таки найден.
– Разрешается воровать у эмигрантов их белогвардейские фамилии, но только с некоторой переделкой в советском вкусе.
Например, если бы советский фельетонист Заславский захотел называться Буниным, то Загс назвал бы его –
– Бубубунин.
А если бы Клара Цеткин пожелала присвоить себе фамилию г-жи Гиппиус, то ее назвали бы:
– Клара Гиппипипиус.
Напоминаем, однако, любителям чужих фамилий неглупые слова старика Гомера, который говорил, что каждый человек «имя свое в сладостный дар себе получает».