[80]. Однако это лишь крайний казус данной функции псевдонима; нормальным же случаем будет, например, рецензент, который скрывает свое подлинное имя в отклике на печатное издание, к которому он имел какое-то отношение, например участвовал в качестве автора. Так, А. И. Гуковский писал М. В. Вишняку 3 декабря 1922 г.:
вчера С. П. Мельгунов дал мне свою заметку для библиогр[афического] отдела – подписанную на первый раз не фамилией, а анонимом «П – ъ», т. к. предмет ее – «Задруга» (юбилейный отчет за десятилетие 1911–1921 г[г]., изд[ание] 1922 г.)[81].
Мельгунов предпочел скрыть свое имя в отклике на названное издание, потому что он был одним из учредителей этого кооперативного товарищества издательского дела[82].
Еще одна функция псевдонима – замена «некрасивой» фамилии, не нравящейся либо самому автору, либо редактору периодического издания, на более благозвучную. Процитируем в качестве примера письмо И. И. Фондаминского к М. В. Вишняку от 15 мая 1926 г.:
Очень надеюсь, что Соловейчик даст правильную оценку английской забастовки. Предпочел бы, чтобы он подписался Самсоновым (не из антисемитских соображений, а из благозвучности)[83].
Вымышленное имя иногда бывает средством для розыгрыша, литературной игры, мистификации. Такую игру затеял, например, В. В. Набоков с недолюбливавшим его творчество критиком Г. В. Адамовичем. Так, Набоков писал В. В. Рудневу 29 мая 1939 г.:
посылаю Вам […] стихотворение. Было бы и приятно, и забавно, если бы Вы согласились его напечатать под тем псевдонимом, коим он подписан [т. е. Василий Шишков][84].
Это, впрочем, хорошо известная история, и здесь не стоит пересказывать ее.
В переписке русских литераторов-эмигрантов с редакторами периодических изданий встречаются и другие мотивировки для использования псевдонима – в частности, чтобы уменьшить ответственность высказывания. Так, в корреспонденции М. С. Мильруда и А. С. Изгоева 1930-х гг. предлагалось скрыть хорошо известное подлинное имя во избежание предвзятости (или мнительности) читателей (и критиков). 7 ноября 1934 г. редактор газеты «Сегодня» сообщал Изгоеву:
К великому огорчению, мне нужно вернуть Вам обе статьи. Первую статью о Венгрии и Польше мы старались смягчить, но из этого ничего не выходит. Она все еще остается полонофобской, а между тем Ваша прежняя статья о Польше и Чехословакии вызывала уже нарекания[85].
В ответном письме к Мильруду от 10 ноября 1934 г. Изгоев высказывает мысль, что редакторы и читатели иначе (т. е. более внимательно и более придирчиво) смотрят на статью, подписанную известным именем, а не скромными инициалами; во избежание подобных проблем он поэтому предлагает напечатать очередную работу за криптонимной подписью:
Со стороны мне иногда кажется, что по отношению к моим статьям проявляется бóльшая мнительность, чем к другим. Возможно, конечно, что я ошибаюсь. Но, может быть, лучше их иначе подписывать. Под настоящей статьей, кажется, совершенно фактичной и несомнительной, ставлю инициалы, предоставляя Вам полное право подписать ее, как найдете нужным[86].
Подписанную криптонимом статью редакция «пропустила» без проблем[87].
В основе данной функции уменьшения авторитетности лежит достаточно тривиальное соображение, что газетная или журнальная публикация, подписанная знаменитым или хотя бы известным именем, более авторитетна, чем статья безвестного автора или статья, подписанная ничего не говорящим псевдонимом или криптонимом. Руководствуясь этим соображением, М. В. Вишняк жаловался редакции газеты «Сегодня» в письме от 28 июля 1936 г., что в его статье об Ататюрке были упразднены резкие моменты, в частности о его антиармянской политике:
Заранее допускаю, что мой взгляд Вам кажется неправильным или, разделяя его в принципе, Вы вынуждены действовать иначе. Но в арсенале каждого редактора имеется ведь не одна, а несколько мер: начиная в крайних случаях с полного отказа от статьи и до некоторого смягчения неудобных выражений или помещения статьи без подписи автора или под придуманным ad hoc псевдонимом или инициалами…[88]
Ответ на это письмо неизвестен, но другому сотруднику «Сегодня», А. А. Пиленко, в аналогичном случае Мильруд сообщал в письме от 13 марта 1936 г.:
не имеем возможности напечатать Вашу статью ввиду того, что она носит слишком острый характер. По-видимому, и Вы сами поняли это, что явствует из Вашей последней телеграммы о помещении статьи под псевдонимом. Псевдоним бы мало нам помог, так как все же ответственность за нее пала бы на редакцию, а мы находимся сейчас [не] в таком положении, чтобы решиться принимать на себя такую ответственность[89].
Встречается, однако, и противоположная функция – использование псевдонима при публикации определенного текста не для уменьшения, а для увеличения его авторитетности. Именно как стремление к увеличению собственного авторитета современниками рассматривался случай журналиста К. М. Соломонова, бывшего военного, покинувшего армию в чине подполковника, однако избравшего себе – особенно для статей на военные темы – псевдоним «Полковник Шумский». В начале 1936 г. этот псевдоним появлялся регулярно на страницах «Последних новостей» и «Сегодня» в качестве подписи под статьями на тему итало-абиссинской войны. Когда Соломонов в письме к Мильруду от 16 марта 1936 г. спросил, почему в одной из его статей для рижской газеты в подписи было опущено слово «полковник», редактор «Сегодня» ответил ему 21 марта 1936 г.:
Лишили мы Вас чина, конечно, не по своей инициативе. Мы получили указание из соответствующего учреждения, на которое, по-видимому, произведено было давление со стороны итальянского посольства. Вы отлично представляете себе, как там все время болезненно реагировали на Ваши статьи. По-видимому, там думали, что отнятие чина лишит их и некоторой авторитетности[90].
Критическое отношение Соломонова-Шумского к боевым способностям армии фашистской Италии вызывало раздражение не только у итальянских дипломатов в Латвии, но и в право-национальных и военных кругах русской эмиграции. В апреле и мае 1936 г. парижская газета «Возрождение» провела целую кампанию дискредитации Соломонова как специалиста по военным делам, причем одним из центральных аргументов травли против него являлось «самоповышение в чине» из подполковников в полковники. В рамках этой кампании, в частности, были опубликованы заметка Али-Бабы (Н. Н. Алексеева) «Псевдонимы»[91] и, одиннадцать дней спустя, «маленький фельетон» А. Ренникова «Псевдонимы», весь построенный на мотиве самозванства при выборе псевдонима с целью увеличения собственного авторитета[92] (оба текста републикованы в настоящем сборнике в отделе материалов).
Подытоживая, отметим, что в условиях русской эмиграции особо важной является, как и можно было ожидать, псевдонимная функция скрытия тождества во избежание политических репрессалий. Однако проведенный выше анализ высказываний литераторов об использовании псевдонима обнаруживает, что мотивировка выбора вымышленного имени вместо имени настоящего имеет зачастую сугубо индивидуальный характер. Попытки категориального деления на функциональные типы не отражают специфики индивидуальных мотивировок для употребления псевдонима.
Владимир ХазанО некоторых псевдонимах деятелей эмигрантской русско-еврейской печати (парижские еженедельники «Еврейская трибуна» и «Рассвет»)
Причудливые способы рождения псевдонима могут быть соотнесены лишь с непредсказуемыми судьбами их бытования, а последние – нередко с неуклюжими и произвольными попытками псевдонимной дешифровки[93]. Приспособленная к «родному» имени Осип фамилия главного героя чеховского рассказа «Попрыгунья» ввела в мир русской, русско-еврейской, а затем исключительно еврейской литературы писателя Осипа Дымова (1878–1959), родившегося Перельманом[94].
Герой романа эмигрантского писателя И. Наживина «Неглубокоуважаемые» (1935) Андрей Иванович Булановский, «в прошлом видный писатель и музыкант, а теперь безработный», с мучительной скукой проглядывает в «Последних новостях» «нудные научные изыскания Ю. Делевского – злые языки звали его Иуделевским…»[95]. Автору романа, кажется, было невдомек, что Ю. Делевский – это псевдоним, а Иуделевский (Юделевский) – никакое не изобретение «злых языков», а подлинная фамилия известного ученого-геолога, публициста и общественно-политического деятеля.
Послевоенный псевдоним И. Одоевцевой «Андрей Луганов» был испробован сначала в виде имени и фамилии главного героя ее романа «Оставь надежду навсегда» (1954) – советского писателя, трагически гибнущего в сталинские времена. Судя по всему, он олицетворял в глазах автора-эмигранта мученический путь русского литератора, оставшегося на родине и перемолотого безжалостной машиной диктаторского режима. Недаром в качестве откровенных аллюзий воспринимается в романе сложенная Лугановым эпиграмма, направленная против Великого Человека – эвфемистическое имя Сталина, за которую он поплатился свободой (явное напоминание о судьбе О. Мандельштама), или едва ли случайное его имя и отчество – Андрей Платонович, намекающее на имя опального в СССР А. П. Платонова (хотя, безусловно, в начале 1950-х гг., когда писался роман, Одоевцева не могла владеть полной информацией об этом писателе, затравленном коммунистическим режимом).
Цель нашей статьи – раскрыть некоторые псевдонимы деятелей русско-еврейской эмигрантской печати. Основное внимание, исключая последнюю заметку, мы сосредоточиваем на двух известных русско-еврейских еженедельниках – «Еврейская трибуна» (Париж, 1920–1924; далее: ЕТ) и «Рассвет» (Берлин; Париж; 1922–1934; далее: РАС).
ЕТ и РАС, служившие прежде всего специфическим еврейским интересам, вместе с тем являлись неотъемлемой частью общеэмигрантской периодики. Упомянем лишь вскользь, что на страницах и ЕТ (выходившей параллельно по-французски), и РАС печаталось немало авторов-неевреев: Н. Д. Авксентьев, Н. П. Вакар[96], Е. А. Зноско-Боровский, Е. Д. Кускова, П. Н. Милюков, К. В. Мочульский, В. Д. Набоков, барон Б. Э. Нольде (как под своей полной фамилией, так и под инициалами Б. Э.[97]), М. А. Осоргин, В. В. Руднев, М. А. Струве, Ю. К. Терапиано, Б. Ф. Шлецер и мн. др. Сотрудниками были многочисленные хорошо известные авторы, этнические евреи, однако выступавшие на страницах ряда других эмигрантских изданий и вовсе не замыкавшиеся на сугубо еврейской проблематике: М. А. Алданов (Ландау), М. В. Вишняк, А. Ф. Даманская[98], Ю. Делевский (Я. Л. Юделевский), Дионео (И. В. Шкловский), Дон-Аминадо (который, кстати, печатался в ЕТ под автонимом А. Шполянский[99], а в РАС не только печатался, но и принимал активное участие в организуемых им балах[100]), Ст. Иванович (С. О. Португейс), Ал. Мих. Кулишер[101] (чаще под собственной фамилией, но иногда под псевдонимом «Юниус»[102], а также, возможно, А. К.[103]), А. Я. Левенсон, Н. М. Минский (Виленкин), Я. Б. Полонский, С. Л. Поляков-Литовцев (Поляков), А. Седых (под собственной фамилией Я. Цвибак[104]), М. Шагал и др. В свою очередь, и это, пожалуй, существенней всего, журналисты, являвшиеся ключевыми фигурами в ЕТ и РАС – Д. С. Пасманик, В. Е. Жаботинский, М. Ю. Берхин, А. М. Кулишер, Б. С. Миркин-Гецевич (Бор. Мирский) и др., – составляли одновременно передовой отряд собственно русской публицистики.
1Miles, Verax, Vindex, Vitalis и Lector как «псевдонимные маски» Б. С. Миркина-Гецевича
В течение четырех лет существования ЕТ (1920–1924) на ее страницах появилось несколько десятков псевдонимных авторов, часть из которых можно распознать без особого труда: например, за Д. Мееровичем, без сомнения, скрывается Даниил Самойлович Пасманик, гебраизировавший свой дореволюционный псевдоним «Д. Мирон» (Мирон – русифицированное еврейское имя Меир [Меер]), под которым написан автобиографический роман «История еврейского интеллигента» (1905–1906)[105]. Выскажем при этом более смелое предположение, что статья «Петражицкий, Аскенази и Варшавский университет», подписанная «М-ръ», скорее всего, принадлежит также Пасманику (М-ръ – возможное сокращение от Меир)[106]. Почти наверняка разгадываем псевдоним, принадлежащий одному из активных сотрудников ЕТ Евгению Исааковичу Рабиновичу, будущему известному американскому физику (Eugene Rabinovich), а в ту пору, о которой речь, – начинающему журналисту, поэту, председателю Союза русских студентов, обучавшихся в Германии, который как поэт пользовался псевдонимом «Евгений Раич»[107]. В ЕТ, в которой Рабинович-Раич выполнял функции берлинского корреспондента, наряду с его полной фамилией появлялись материалы, подписанные инициалами Е. Р., как, например, репортаж «Мартовские дни в Берлине»[108]. Возможны какие-то более гадательные, предположительно-гипотетические варианты. Так, скажем, юбилейная заметка «Я. Л. Тейтель (К 70-летию со дня рождения)», подписанная инициалами С. П.[109], могла принадлежать С. О. Португейсу, в особенности если принять во внимание, что в том же номере основной его псевдоним (Ст. Иванович) оказался уже «занят»: им подписана статья «Источники антисемитизма»[110].
В данной заметке мы коснемся группы из пяти псевдонимов – Verax, Vitalis, Vindex, Miles и Lector, которые в 1921 г. и в особенности в 1922 г. регулярно появляются на страницах ЕТ в качестве утаивающих подлинные имена авторов (или, как мы полагаем, одного автора) двух рубрик: «На случайные темы» и «Обзор печати». Первым из них появляется Verax (№ 62 от 4 марта 1921 г.), потом Vitalis (№ 96 от 28 октября 1921), далее Vindex (№ 2 (107) от 12 января 1922 г.), Miles (№ 4 (109) от 20 января 1922) и, наконец, Lector (№ 39 (144) от 19 октября 1922 г.). В течение 1922 г. материалы, подписанные этими псевдонимами, печатались 25 раз, т. е. в среднем через каждый номер. При этом они чередовались примерно в равных количественных пропорциях, тактично уступая друг другу место и не допуская такого положения, чтобы в двух номерах подряд повторялось одно и то же имя. За исключением Miles’a, появившегося лишь однажды, и Lector’a, который выступил трижды, остальные по возрастающей расположились в такой последовательности: Vindex печатался 6 раз, Vitalis – 7, Verax – 8[111].
Всех пятерых объединяет несколько генеральных тем, вообще характерных для ЕТ: мировой антисемитизм, еврейские погромы, евреи и русская революция, иудаизм и христианство. При чтении текстов, подписанных этой пятеркой, неотступно ощущение, что все они имеют некую сходную стилевую манеру и не только отражают единый взгляд на вещи, но и пронизаны общей интонацией, принадлежащей одному и тому же автору. Однако такой «импрессионистический» подход в столь тонком и сложном деле, как выявление псевдонимов, основанный не на четких и доказательных фактах, а на эмоциональных «представляется» и «кажется», явно недостаточен и ненадежен.
Обратимся к более веским аргументам. Однако с самого начала откроем карты: по нашей гипотетической версии, каковую мы попытаемся далее вкратце развернуть, за всеми этими псевдонимами скрывается один человек – известный журналист, публицист, общественный деятель, специалист по международному праву, один из ведущих сотрудников ЕТ Борис Сергеевич Миркин-Гецевич (1892–1955), он же Борис Мирский[112].
Одним из возможных (и нередко эффективных) способов идентификации автора с его псевдонимным «дублером» является выявление объединяющих их (и в каком-то смысле даже роднящих) проблемно-тематических доминант и предпочтений, проявляющихся у того и другого сходных стилевых тяготений, повторение аналогичных или близких по смыслу фрагментов, вплоть до неконтролируемого использования автоцитат.
Вот, например, материал из рубрики «На случайные темы», подписанный Miles, в котором, вынося цитату из Л. Андреева – «Русские – евреи Европы»[113] – в анонсированный подзаголовок, автор пишет:
Вся трагедия еврейского беженства и заключается в том, что к чаше бедствий российских – в Польше ли, в Румынии ли, на границе или в центре страны – добавляется тяжелое бремя специально еврейского гонения. Как бы предсказав все мытарства русского изгнания, Леонид Андреев пророчески окрестил русских «евреями Европы». Но среди «евреев Европы» имеется еще более гонимая и преследуемая категория, это – евреи России. И если бы юноша, пешком ушедший из Москвы, был евреем, то он просто не дошел бы до белградской редакции. Еврей России, прияв все мучения «евреев Европы», сохранил свой особенный страдальческий путь, свою мучительную «надбавку» в общероссийском беженском горе[114].
Повторение процитированной здесь провербиальной формулы Л. Андреева «русские сделались евреями Европы» встречаем через три номера в «Обзоре печати», подписанном псевдонимом Lector (под самим обзором подпись отсутствует, но зато значится на первой странице еженедельника в перечне содержания)[115] – в разделе «В. В. Розанов о еврейском вопросе» говорится:
Если бы В. В. Розанову было суждено дожить до наших дней, когда два миллиона русских людей очутились в положении «евреев Европы», по выражению Л. Андреева, он, наверное, только подробнее развил бы и обосновал эту интересную мысль о духовной близости русского народа с евреями[116].
Юноша, решивший проделать пешком путь из Москвы в Белград, – образ, обладающий скрытой семантикой. Почему именно в Белград, а не в Берлин или в Париж, например? Для Miles’a Белград, несомненно, ассоциировался с окопавшимся там и возродившимся праворадикальным «Новым временем», сотрудники которого, сменив географию, не сменили своих антисемитских взглядов и убеждений. Если иметь в виду, что между «Новым временем» и ЕТ, в частности между Vitalis’ом и одним из ведущих «нововременских» авторов А. Ренниковым (Селитренниковым), шла несмолкаемая журналистская перестрелка, фраза о том, почему еврейский юноша не дошел бы «до белградской редакции», обнажает свой скрытый смысл. Как на внятно проявляющую себя параллель укажем на то, что белградская редакция «Нового времени» была одной из излюбленных политических мишеней Б. Мирского, и здесь ему подчас, как, скажем, в фельетоне «Новый завет»[117], не требовались никакие псевдонимные посредничества.
Бросается в глаза, что в поле зрения Б. Миркина-Гецевича (Бор. Мирского) и пятерки псевдонимных обозревателей мировой прессы в ЕТ с завидным постоянством попадают одни и те же органы печати. Один из них – клерикально-юдофобская парижская газета «Libre Parole» – предмет постоянного и неослабного внимания и его, и их[118]. Так, Vitalis в заметке «Месть Троцкого» обращается к этой газете, которая на своих страницах объясняла преследование советской властью еврейской религиозной жизни якобы
местью Троцкого евреям за то, что они исключили его из лона еврейской религии.
По словам Vitalis’a, комментирующего это бредовое утверждение,
на большее эти головотяпы французского антисемитизма не способны. Они не хотят и не могут сделать того вывода, что если все эти факты верны, – а «Libre Parole» сомнению их не подвергает, – то вся их глупая болтовня о Совдепии как о еврейском царстве рушится сама собой. С беззаботностью завзятых пройдох они воспроизводят факты, решительно опровергающие все их утверждения. А чтобы свести концы с концами, им достаточно сослаться на басню об отлучении Троцкого, басню много раз сочинявшуюся и столько же раз опровергавшуюся. Если эти господа внимательно читают «Еврейскую Трибуну», то им не трудно на столбцах нашего журнала осведомиться об истинном положении евреев в России. Но истина и антисемитизм – когда эти вещи стояли рядом?[119]
Та же французская газета фигурирует в статье Бор. Мирского «Слова врагов», напечатанной две недели спустя после упомянутой «Мести Троцкого», в номере от 21 апреля. Статья начинается так:
В парижской редакционной и откровенно антисемитской газете «Libre Parole» появилась полемическая статья г. И. Моллэ, посвященная роли евреев в русской революции[120].
Ненавистная Vitalis’у и Бор. Мирскому «Libre Parole» под пером Lector’a также превращается в эмблему мирового махрового черносотенства. Подхватывая нелепую выдумку о якобы еврейском происхождении Керенского, которого на пост главы Временного правительства поставил иудейский кагал, и сделал это с той дальней и расчетливой целью, чтобы расчистить дорогу еврею-большевику Троцкому, эта газета писала:
Нам совсем не понятно поведение живущих у нас русских, которые еще верят в Керенского.
Реагируя в обзоре печати (заметка «Ученики Дрюмона») на эти антисемитские откровения парижской газеты, Lector замечал:
Среди русских имеются верящие или притворяющиеся, что верят в еврейское происхождение Керенского. Но это исключительно члены той организации, к которой принадлежат убийцы [В. Д.] Набокова. Этим господам несомненно по пути с «Либр Пароль»[121].
Небезынтересно при этом отметить лексическую близость Lector’a и Vitalis’а. Ср.:
Lector: «Либр Пароль», захлебываясь от восторга, воспроизводит эту галиматью, чтобы глубокомысленно заметить от себя…[122]
Vitalis: «Libre Parole», воспроизведя из «Еврейской Трибуны» ряд фактов из области бессмысленных и жестоких преследований советской властью религиозной жизни евреев, приходит к глубокомысленному заключению…[123]
Рискнем предположить следующее «разделение функций» между Бор. Мирским и его псевдонимными «компаньонами»: первый пишет на общие темы международного права и политической морали, демократических свобод и их притеснения, борьбы за суверенитет национальных меньшинств и шовинистической реакции на нее со стороны ксенофобов-черносотенцев, «закона и пророков» в современном обществе, а более частные проявления этой обобщенной проблематики конкретизируются им в скрытом, «псевдонимном» качестве. Как всякая попытка представить некую модель, данная также страдает известной схематичностью: роли «ведущего» и «ассистентов» нередко смешиваются, объединяются, перераспределяются, тема выступает вариацией, а вариации превращаются в основную тему. И тем не менее принцип «общего» и «частного» в отношении, условно говоря, «основного автора» и группы его «псевдонимных масок» в известном смысле является функциональным.
Скажем, одна из сквозных тем, к которым обращался Бор. Мирский в своей публицистике, – соотношение большевизма (или шире – русской революции) и еврейства – «подхватывается» и расцвечивается на все лады также и отрядом его «ассистентов», под псевдонимами которых, как мы думаем, он же и скрывается. При этом возникают любопытные композиционные феномены внутри расположения самого материала на страницах ЕТ. Так, статья «Чека» Бор. Мирского в № 24 (129) от 29 июня 1922 г. в прямом смысле слова соседствует с материалом Verax’а, напечатанным в постоянной рубрике «На случайные темы» (одно следует за другим). В статье, подписанной «главным» псевдонимом Б. Миркина-Гецевича, говорится о повальном отождествлении антисемитской пропагандой большевиков-чекистов с евреями; Verax же подмечает тот факт, что в беллетристических текстах, написанных в первые годы революции, нет «ни одного действующего еврея», иными словами, преувеличение роли еврейства в русской революции, по его наблюдению, как бы перекочевало из художественной литературы в публицистику. И далее следует такой пассаж:
На этих столбцах всем нам приходилось бороться с тенденциозным преувеличением роли евреев в большевизме. Приходилось опровергать фальсифицированную статистику, механическую историографию и кинематографическую психологию антисемитских публицистов, изображавших русскую революцию, а в частности, большевизм как механический плод еврейских козней. Мы доказывали и имели возможность это наше мнение обосновать, что большевизм вырос на русской почве, из русской истории вытекал и некоторыми чертами русской массовой психологии органически сроден. В подчеркивании роли евреев в большевизме не было ни правды, ни истины, ни психологии, ни подлинной поучительности. Это была просто травля, имевшая определенную цель вызвать к нам ненависть русского и европейского общества и причинить нам возможно больше зла…[124]
Verax как будто бы «забывает», что он не Бор. Мирский, и едва ли не говорит его устами. Но самое поразительное в этой ситуации заключается в том, что нечто сходное напечатано тут же, рядом, на предыдущей странице под именем самого Бор. Мирского, и в целом это создает некий единый текст, скрывать авторство которого за псевдонимом можно лишь из соображений этики журналистской работы и во избежание нежелательного эффекта, что книжка еженедельника будет укомплектована текстами одного человека. Отзываясь в статье «Че-ка» на изданную в Берлине книгу «Че-ка: Материалы по деятельности чрезвычайных комиссий» (предисл. В. Чернова. Берлин: Центральное бюро Партии социалистов-революционеров, 1922), в которой отрицается тот факт, что среди чекистских палачей было засилье евреев, Мирский писал:
Берлинская книга бросает свет на загрязненную черными перьями больную проблему еврейского большевизма. Русскому демократическому еврейству не пристало, конечно, отчитываться перед Локотями и Наживиными за участие евреев в российском большевизме. Но вокруг этого вопроса стараниями черной сотни и бескорыстно помогающих ей касающихся [sic] либералов накопилось столько лжи, мрачных легенд и пошлых вымыслов, что для колеблющихся, для смущенных и сомневающихся книга социалистов-революционеров о че-ка – важное и ответственное свидетельство. Этими страницами крови, этой печальной летописью русского мученичества лишний раз снимается с русского еврейства очередной кровавый навет, – разбивается столь популярная, столь распространяемая реакционная легенда[125].
Игровые приемы и комбинации, возникающие при таком «распределении ролей» автора и его «псевдонимной группы» на страницах одного периодического издания, довольно небезынтересны. Например, внутригрупповые референции, когда автор напоминает читателю о каком-то из своих текстов от имени «псевдонимной маски», т. е. как бы не от себя, а от другого. Ср. в статье «На случайные темы» Verax’a, посвященной проблеме традиционных еврейских ценностей, либерализма и социализма:
И далеко не случайно то, что антисемитская реакция относится со скрежетом зубовным к «еврейскому лозунгу» – равенство, братство и свобода. В этих великих лозунгах несомненно запечатлен самый дух иудео-христианства в его земном плане – как выразился бы мистик. Современный либерализм и социализм воистинно [sic] тесно связаны с христианством и еврейским профетизмом. Лишенный этих идеалистических моментов либерализм просто перестает существовать, а социализм превращается в кровавую пародию на справедливость, как мы это видим в России. Вот почему, между прочим, социализм, сопутствуемый антисемитизмом, порождает такие нелепости, как те, что недавно освещены в статье Бориса Мирского в «Еврейской трибуне»: социалистическая толпа на площади Варшавы равнодушно зрит избиение товарищей-тружеников, собравшихся демонстрировать во имя социализма!..[126]
Если наша версия о принадлежности данной группы псевдонимов одному лицу – Б. Миркину-Гецевичу – достоверна, то их дешифровка, как всякий новый информационный инструментарий, может помочь установить и прояснить некоторые неизвестные факты. Так, в частности, если автором статьи «М. О. Гершензон о судьбах еврейского народа»[127], подписанной псевдонимом Lector, является Миркин-Гецевич, есть основание говорить о реакции несионистской еврейской общественности на книгу М. Гершензона «Судьбы еврейского народа» (1922), по поводу которой эта статья написана. Разумеется, и без таковой дешифровки можно было сказать, что в отличие от сионистских кругов, встретивших книгу М. Гершензона резко критически[128], несионистский либерально-демократический лагерь, мнение которого озвучил Lector, отнесся к ней с огромным позитивным интересом. Однако одно дело, когда за псевдонимом скрывался неизвестный автор, и совсем другое, если (а мы полагаем, что наше предположение основательно[129]) такая яркая и заметная фигура, как Б. Миркин-Гецевич, который, кстати сказать, не впервые обращался к имени и творчеству М. Гершензона[130].
2Михаил Берхин, Иосиф Шехтман и другие
Эмигрантский РАС – прямой наследник и продолжатель своего российского предшественника[131] – начал выходить в Берлине в 1922 г.[132] под редакцией известного сиониста, еврейского общественного деятеля и журналиста Шломо (Соломона) Гепштейна (1882–1961), являвшегося членом руководящего ядра «старого» «Рассвета»[133]. В середине 1920-х гг. Ш. Гепштейн уехал в Эрец-Исраэль и печатался в РАС в качестве корреспондента. Вместо него главным редактором еженедельника, переселившегося в 1924 г. в Париж, стал Владимир Жаботинский (1880–1940), а соредакторами – его друзья и идейные единомышленники Михаил Берхин и Иосиф Шехтман[134].
Имя первого в русском журналистском мире – как до эмиграции, так и после отъезда из России – достаточно известно[135]. Плодовитый публицист и очеркист, работавший в разных газетно-журнальных жанрах – от политического фельетона до литературной рецензии, от очерка-портрета до репортажа и интервью, – он оставил после себя гигантское количество написанного как под собственной фамилией, так и под различного рода псевдонимами, основная часть из которых, включая наиболее употребляемый – М. Бенедиктов, – давно атрибутирована и не нуждается в дополнительных комментариях (исключая, пожалуй, лишь указание на то, что латинский benedictio является эквивалентом еврейского brakha [отсюда Берхин] – благословение). Участие И. Шехтмана в русских периодических изданиях нам неизвестно, однако эмигрантский РАС (не говоря о собственно еврейской периодике на идише) без него трудно представить. В отношении первого следовало бы расширить «псевдонимный реестр»; что же касается второго, его «рассветинские» псевдонимы, как кажется, должны быть учтены при составлении эмигрантского псевдонимного лексикона. Об этом и пойдет речь в данной заметке.
Михаил Юрьевич (Михаэль Хаим Уриевич) Берхин родился в городке Велиж (Витебской губ.) в 1885 г. Детство и юность его прошли в Харькове, куда семья перебралась в конце 80-х годов XIX века и где его отец, Ури Берхин, стал раввином местной еврейской общины, сменив в этой роли своего тестя Иезекиэля Арлозорова. Последний, согласно семейной легенде, был близко связан с бароном Э. Дж. Ротшильдом, которого всячески склонял к мысли закупать земли в Эрец-Исраэль и создавать на них еврейские поселения.
Окончив юридический факультет Харьковского университета и облачившись после службы в армии в цивильное платье, Берхин занялся журналистским ремеслом. 1914–1917 гг. он провел за границей в качестве корреспондента русских газет – сначала в Норвегии, а затем в Англии, где, между прочим, познакомился и близко сошелся с Б. Шоу. В 1917 г. редактировал петроградский журнал «Европа», а позднее, в 1919 г., служил в редакции газеты «Новая Россия» в родном Харькове. Еще накануне российских революционных потрясений его статьи привлекли к себе внимание, и имя Берхина было замечено и отмечено представителями либерального лагеря. После февраля 1917 г., в короткий период взметнувшейся свободы, П. Н. Милюков, тогдашний министр иностранных дел во Временном правительстве, давно оценивший Берхина как яркого журналиста и вдумчивого политического обозревателя-аналитика, намеревался привлечь его к дипломатической службе, открывшейся для евреев. Речь шла о назначении его послом в Норвегию. Однако произошедший вскоре большевистский переворот разрушил эти планы. В 1920 г. Берхин покинул Россию и обычным по тем временам путем, через Константинополь, прибыл в Париж. Здесь он становится одним из ведущих сотрудников иностранного отдела «Последних новостей» – автором сотен передовиц и острых публицистических статей, а вместе с ними большого количества фельетонов и критических рецензий, написанных умным и талантливым пером. Параллельно с «Последними новостями» он по рекомендации Я. М. Цвибака (А. Седых) становится в середине 30-х гг. постоянным корреспондентом рижской газеты «Сегодня»[136]. Имя Берхина, прежде всего как русского, хотя отчасти и русско-еврейского публициста, обозревателя, критика, появляется также на страницах наиболее авторитетных газет и журналов российской диаспоры между двумя мировыми войнами: ЕТ, «Дни», «Звено», «Современные записки», «Иллюстрированная жизнь», «Числа», «Русские записки» и др. Всë это принесло ему заслуженную славу одного из наиболее ярких эмигрантских журналистов.
В 1925 г. как политическая альтернатива Всемирной сионистской организации возникает партия сионистов-ревизионистов во главе с В. Жаботинским, к созданию которой Берхин приложил немало усилий. Незадолго до этого, в декабре 1924 г., как было сказано, из Берлина в Париж перебрался РАС, превратившийся в главный печатный орган ревизионистов на русском языке. Берхин (наряду с В. Жаботинским и И. Шехтманом) стал одним из его редакторов. И вот что в особенности интересно: несмотря на то что еврей-сионист Берхин «половину дня» проводил как русский журналист Бенедиктов, который ни в малой степени не пересекался с еврейскими темами (или, скажем так, еврейские темы не становились в данном случае чем-то особенным, основным, не отличались от любых других), это «параллельное существование» в русском мире было для него в высшей степени органичным и естественным. Более того, профессиональный газетчик Бенедиктов, будь то глубоко аналитический политический фельетон, публицистический памфлет или реакция на события в литературном или театральном мире, не только ни в чем «не изменял» еврейским интересам, но и в другой своей ипостаси – как еврейский журналист и общественный деятель – давал ясное представление о глобальном мировом контексте, в который теснейшим образом вплетались собственно еврейские проблемы.
На участие Берхина в двух разнородных по целям печатных органах, причем на положении в одном случае («Последние новости») крайне значимой, а в другом (РАС) – просто ключевой фигуры, отреагировал русско-еврейский поэт Довид Кнут, посвятивший всеуспевающему Михаилу Юрьевичу такую эпиграмму:
На этом черном, мрачном свете,
Как гость незваный на банкете,
Во всем испытываем страх…
Как незаконную комету,
Мы новостей ждем из «Рассвета»,
Рассвет встречаем в «Новостях»[137].
После вторжения нацистов во Францию Берхины, покинувшие Париж, жили в неоккупированной зоне (Montpellier). По крайней мере до 5 мая 1941 г. они еще находились там – именно этим днем датировано письмо Н. В. Милюковой (урожд. Григорьева; в 1-м браке Лаврова; 1881–1959? 1960?), второй жены П. Н. Милюкова, адресованное жене Берхина и сохранившееся в его архиве. Перебравшись осенью 1941 г. в США и поселившись в Нью-Йорке, Берхин до 1948 г. активно занимался проблемами, связанными с деятельностью ЭЦЕЛ (Иргун Цва Леуми) – еврейской подпольной вооруженной организации, возникшей в 1931 г. в подмандатной Палестине. В 1943 г. вместе с И. Френкелем и при участии Ю. Бруцкуса, М. Вишницера и С. Полякова-Литовцева он редактировал журнал «Заря», посвященный еврейским интересам. Вместе с Элияху Бен-Хорин издал книгу «The Red Army» (New York, 1942).
Зимой 1948–1949 гг. Берхин принял совет своего близкого друга М. Бегина, будущего премьер-министра Государства Израиль, переехать в Святую Землю и войти в Комитет партии Херут. Он становится одним из ведущих политических обозревателей одноименного партийного органа. Его обзор политической жизни в Израиле («La vie politique dans L’État d’Israël»), написанный в соавторстве с приемным сыном, Ж. Готтманом, был опубликован в журнале «Revue française de science politique» (1952. Vol. 1. № 1–2. Р. 156–166).
В 1952 г. Берхина не стало: он умер в Тель-Авиве после операции по удалению раковой опухоли.
В РАС Берхин пользовался рядом псевдонимов, под которыми выступал и в других органах печати: М. Б., М. Бенедиктов или, соединяя вместе подлинную фамилию и основной псевдоним, М. Берхин-Бенедиктов – так, например, подписаны некрологи М. Винавера[138] или С. Юшкевича[139]. При этом следует подчеркнуть, что в рефлексиях на выбор того или другого псевдонима у Берхина заметны своего рода «жанровые перегородки», пусть прозрачно-проницаемые и не всегда строго соблюдавшиеся. Бросается в глаза, что в большинстве своем статьи и заметки, связанные с культурно-художественной тематикой, включая рецензионные отклики и библиографическую информацию, он чаще всего подписывал инициалами М. Б.[140] (реже эти материалы шли под его подлинной фамилией[141]), а политические материалы – Берхиным или Бенедиктовым, как, например, «Ответ М. П. Арцыбашеву». Суть этого ответа заключалась в следующем. М. Арцыбашев решил проявить интерес к еврейскому вопросу в Советском Союзе и в рижской газете «Слово» опубликовал большую статью «Колонизация Крыма». В своем отрицательном отношении к этому проекту он неожиданным образом нашел единомышленников в… сионистах, для кого такая колонизация была явлением противоестественным. Сионизм, в представлении русского писателя, стал едва ли не попыткой очистить еврейский народ от «греха большевизма». В ответ на это Бенедиктов-Берхин писал:
Сионисты считают, что евреям не в чем оправдываться перед русским народом. Не евреи виноваты в русской трагедии. И если евреи принимают активное участие в разных антибольшевистских партиях и организациях, то отнюдь не для того, чтобы что-нибудь кому-нибудь доказать. Еврейство, как и русский народ, как и все другие народы, населяющие Россию, – пестро по своему социальному составу. В его среде имеются и большевики, и ярые противники последних. Да если бы евреи и последовали совету г. Арцыбашева и создали бы некую особую антибольшевистскую организацию, это мало убедило бы тех, которые взваливают на еврейский народ ответственность за события, имеющие свое естественное историческое объяснение. Нет, комплимент г. Арцыбашева – не по адресу[142].
Деятельность Берхина в РАС прибавляет к группе уже выявленных псевдонимов, которыми он пользовался (Б.; М. Бенедиктов; М. Берхин-Бенедиктов; М. Б – ов; М. Б.; М. Ю.; М. Ю. Б.; М. Ю. Б – ов; М. Юрьев; в ЕТ, переводившейся на французский язык: М. Benediktoff [М. Benedictov]; M. B.), несколько новых. Так, с высокой долей вероятности можно предположить, что ему принадлежат материалы, подписанные «М – ъ», как, например, беседа с гостившим в Париже главным режиссером тель-авивской оперы М. Голинкиным[143] – завзятый театрал Берхин, водивший дружбу со многими известными эмигрантскими деятелями искусства, отвечал в РАС за художественный отдел (театр, музыка, живопись, литература, концерты, артистическая жизнь). Есть также основание полагать, что Берхин пользовался в РАС еще одним псевдонимом – Зар (др. – евр. «чужой»). Трудно сказать, какой смысловой оттенок хотел акцентировать Берхин в этом своеобразном «негатониме» (если в самом деле он принадлежал ему): «близкий» и «свой» в РАС, он, возможно, делал упор на объективность материалов, подписанных им, как бы дистанцируясь от описываемых событий, глядя на них извне, «чужими глазами». В подчеркнутом противоречии избранному псевдониму на статьях и репортажах Зар’а лежит печать такой степени осведомленности и принадлежности к кругам РАС, которую человек, находящийся вовне, за пределами самого тесного и доверительного круга сотрудников этого еженедельника, едва ли мог иметь. Складывается впечатление, что псевдоним «Зар» избран именно для создания игрового контраста между именем и реальным лицом, облаченным доверием самой ревизионистской верхушки, членом которой являлся Берхин. На Берхина, кроме того, может указывать интерес Зар’а к освещению художественной жизни; см. подписанный им отклик на концерт еврейской актрисы Ш. Авивит[144], при том что в этом номере уже имеется материал М. Б. – беседа с главным режиссером театра «Габима» Н. Цемахом[145] – и политическое обозрение «Политика и “тактика” (Уроки сионистской конференции в Варшаве)» за его подлинной фамилией[146]; через несколько месяцев в РАС опубликовано новое интервью М. Б. с Н. Цемахом[147], а Зар в том же номере представлен политическим фельетоном «Кампания Ватикана»[148].
Другая правая рука Жаботинского по РАС, его соратник и биограф Иосиф Бер (Борисович) Шехтман (1891–1970), родился в Одессе, учился в частной гимназии М. Иглицкого, высшее образование получал в Новороссийском и Берлинском университетах. Сотрудничал еще в «старом», дореволюционном «Рассвете», став в 1910-е гг. его берлинским корреспондентом. В 1917 г. был избран членом Украинской рады, а в 1918 г. – членом Всеукраинской еврейской национальной ассамблеи. Покинув в 1921 г. Россию, Шехтман постепенно занял видное место в мире еврейской журналистики и публицистики: сотрудничал во многих органах идишской печати – вместе с В. Лацким-Бертольди редактировал в Риге газету «Dos Folk» (в которой печатались М. Берхин, И. Ефройкин, В. Жаботинский, А. Кулишер, Л. Неманов, И. Тривус и др. известные русско-еврейские журналисты и общественные деятели), был редактором ревизионистской газеты «Nayer Veg» и соредактором (вместе с В. Г. Акцыном) журнала немецких эмигрантов-евреев в Париже «Die Welt», печатался в варшавском журнале «Der Moment» и др. Его имя также стало широко известным в связи с собиранием документов и написанием правдивой истории еврейских погромов на Украине в годы Гражданской войны[149], а позднее – как историка ревизионистского движения[150], автора наиболее полного жизнеописания В. Жаботинского[151] и авторитетного ученого-мигрантоведа[152], научное наследие которого сегодня пристально изучается[153]. В 1941 г. Шехтман переселился в США, где служил в Institut of Jewish Affairs (1941–1943; в 1943–1944 гг. возглавлял в этом институте исследовательское Бюро по проблемам социальных движений), а также был консультантом в OSS (Департамент стратегической службы). До смерти являлся президентом Союза ревизионистов Америки и членом международного Совета сионистов-ревизионистов.
В РАС Шехтман пользовался псевдонимами «Ю. Борисов» или «Ю. Б.». Правда, на Ю. Б. мог бы претендовать другой известный еврейский журналист и общественный деятель – Юлий Давидович Бруцкус (1870–1951), также печатавшийся в этом еженедельнике. Однако все признаки и предпочтения – проблемно-тематические, лексические, стилистические и пр., многочисленные «мостики», связи и скрепы, существующие между Шехтманом и Ю. Борисовым, которые в одних случаях видны невооруженным глазом[154], а в других требуют тщательного и дотошного анализа, однозначно указывают на то, что в Ю. Б. (в развернутом виде – Ю. Борисов, в полусвернутом – Ю. Бор) закодирован именно Шехтман[155].
Так, например, подписанный Ю. Борисовым очерк «Человеческий документ»[156] представляет частное письмо убийцы С. Петлюры Ш. Шварцбарда, написанное более чем за полгода до убийства, и комментарий к нему. В письме высказывалась боль человека, еврейского националиста; оно было приложено к делу Шварцбарда как документ, рисующий его психологический портрет и амнистирующий совершившего возмездное деяние. А в следующем номере, уже под своей фамилией, И. Шехтман помещает очерк «Культ Петлюры»[157], где развивает тему наказания зла и превращения частного судебного процесса в крупное общественно-политическое событие.
Одна из «фирменных» тем Шехтмана-публициста и Шехтмана-историка, как было указано выше, – еврейские погромы на Украине периода Гражданской войны. Та же тема, в основном в приложении к петлюровщине, интересует и Ю. Борисова[158]. Описание добровольческих зверств по отношению к евреям оказывается и в центре внимания автора, подписывавшего свои материалы псевдонимом «Юст», также, как мы считаем, принадлежавшим Шехтману, см., например, его очерк «К истории проскуровского погрома»[159] или – как продолжение темы Ш. Шварцбарда – рецензию на книгу, посвященную судебному процессу над ним и написанную его защитником, французским адвокатом Анри Торресом, см.: Torrès H. Le procès des pogroms (Paris: Les editions de France, 1928)[160], или рецензию на книгу Н. Махно «Le revolution russe en Ukraine. 1917–1918» (Paris, 1927)[161]. Рецензируя книгу В. Шкловского «Сентиментальное путешествие» (Берлин; М.: Геликон, 1923), в которой тема погромов в годы Гражданской войны вроде бы отсутствует, чувствительный к ней Юст-Шехтман и здесь находит нечто с ними связанное:
Еврейских погромов Виктор Шкловский не видел и не описывает, – говорится в рецензии. – Но он видел погромы, устраивавшиеся русскими войсками в Персии – они отчасти объясняют, откуда у русского солдата такой большой погромный навык. Рассказ о персидских погромах звучит так знакомо.
И далее приводится цитата из «Сентиментального путешествия»:
Город был разделен на участки, каждая команда грабила свой квартал. Для освещения город зажгли… Разбитые ставни магазинов висели на петлях. Люди рылись во внутренностях темных лавок, выкидывая оттуда длинные полосы материи, как кишки… Женщины, спасаясь от насилья, мазали себе калом лицо, грудь и тело, от пояса до колена. Их вытирали тряпками и насиловали… Это был прообраз, своего рода репетиция еврейских погромов, – заключает рецензент[162].
На то, что за Юст’ом скрывается именно Шехтман, среди прочего указывает и тот факт, что под этим псевдонимом описаны кровавые события в Киеве, живым свидетелемкоторых явился автор [163].
За подписью «Юст» в РАС печатались разнообразные материалы, свидетельствующие о том, что данный псевдоним репрезентировал весьма компетентного автора[164], который, подобно Берхину, принадлежал к руководящим кругам ревизионистского движения. Об этом говорят и его детальная осведомленность в расстановке сил на карте политического сионизма, в спорах между собой разных сионистских группировок, и взгляд человека, находящегося не вовне, а в их эпицентре, и зрелость высказываемых по их поводу суждений[165]. Юст, как и предполагаемый нами владелец этого псевдонима, не был чужд и культурной тематики, см., скажем, его репортаж «На выставке И. Рыбака»[166].
Резонно предположить, что имя Юст является производным от Юс (еще один псевдоним Шехтмана в РАС[167]), которое, в свою очередь, вероятно, восходит к уменьшительно-ласкательному имени Юзик, Юсик, Юс – детско-юношеской и домашне-приятельской трансформации Иосифа, Йосефа, Йоси. Превращение же Юса в Юст’а, очевидно, обязано игровому сдвигу-поиску в имени новой смысло-языковой семантики: Юст (Just – Justus) – «право», «законность», «справедливость» (не исключено, что в имплицитной форме – даже «судящий»). Возможно, следует принять во внимание хотя и менее релевантное, но имеющее право на существование объяснение, что Юс стал Юст’ом, дабы избежать невольной связи с Ю-с’ом (так, «сокращая» свой псевдоним «Юниус», подписывал некоторые материалы один из активнейших авторов РАС А. М. Кулишер).
Ю. Борисов и Юст на страницах «Рассвета» остались, даже когда в 30-е гг. Шехтман стал там появляться реже, см. статью первого «Пытка продолжается» – о массовых арестах евреев в России для выкачивания иностранной валюты и золотых монет[168] – и в том же номере фельетон Юст’а «Из парижского блокнота» – об антисемитизме «парфюмерного короля» Франсуа Коти, объявившего кампанию против «иудео-германских банкиров», якобы овладевших мировым капиталом и диктующих свою волю правительствам и парламентам всех стран[169].
Вообще это был твердый принцип, принятый в журналистике и проводимый и в ЕТ, и в РАС фактически без исключений: автор мог выступать в номере с несколькими материалами, однако использование одного и того же имени не допускалось (это, заметим, в каком-то смысле облегчает работу по дешифровке псевдонимов). Как правило, Шехтман давал более одного материала в номер, т. е. почти постоянно складывалось такое положение, когда, помимо автонима, нужно было ожидать еще Юса, Юста или Ю. Борисова. При этом, как и у Берхина, бросается в глаза «распределение функций» между именем и псевдонимом: подлинной фамилией подписывались обычно материалы, связанные с политико-сионистской тематикой, с кругом проблем, где автор выступал как публицист-аналитик, пропагандист сионистского движения; псевдонимами – все прочие, включая рецензионно-библиографические обзоры, статьи и заметки, под которыми почти нигде нет имени Шехтман, а только Ю. Борисов[170], Юст[171], И. Ш.[172], И. Ш – н[173] или И. Б.[174] Этот принцип выдерживался довольно строго, и тем самым в сознании читателя формировалась некая, что ли, дифференциальная модель: какие-то проблемно-тематические сферы закреплялись за собственно именной, а какие-то – за псевдонимной ипостасью одного и того же автора.
Так, например, в номере № 22 от 5 июня 1927 г. под фамилией Шехтман напечатана статья «В борьбе за национальные права» (С. 5–7), под псевдонимом «Юст» – «Французские антисемиты и дело Шварцбарда» (С. 9–10)[175]. Или материалы, которые следуют один за другим: первый – «Не то» (о Еврейском университете в Иерусалиме) подписан подлинной фамилией[176], второй – «Советские колонизаторы» (о Биробиджанской автономной области) – Ю. Борисовым[177]. То же касается статьи Юст’a «“Армянская колонизация” в Палестине»[178], следующей за материалом И. Шехтмана «Чужой опыт (Вл. Войтинский. Силы современного социализма)»[179].
Кстати, по поводу упомянутых «советских колонизаторов». Поскольку тематический реестр в РАС был, скажем так, конечен, это порождало эффект циклических филиаций – обзора одной и той же, по существу, проблематики то ли с разных точек зрения, то ли в ее временном движении и эволюции. В этом случае происходила в своем роде «специализация» псевдонима, как это нередко бывает, когда в крупном печатном органе за определенным автором закрепляется определенный круг тем. В плотном по тематической парадигме и достаточно скромном по количеству сотрудников пространстве еврейского еженедельника фигура одного и того же автора подвергалась неизбежному расщеплению, дифференциации и своего рода «полифонизации» – условия, при которых возникновение псевдонима становилось весьма естественным и органичным. При этом, выполняя функции некоего, что ли, «бренда», псевдоним нередко прикреплялся не к какому-то широкому проблемно-тематическому направлению, «кусту» тем, а к некоторому определенному их набору. Подготовленный евсекцией грандиозный сибирский проект землеустройства евреев в Биробиджане с будущим созданием там автономной еврейской социалистической республики (что, как известно, и осуществилось) – яркая тому иллюстрация. Освещением этого проекта в «Рассвете» во второй половине 20-х гг. занимался Шехтман, и неизменно под псевдонимом «Ю. Борисов». Его статьи-фельетоны были направлены на разоблачение этой шумной политической акции, метко названной в одной из них «фразеологическим маскарадом»[180].
Нам неизвестно участие Шехтмана в каких-то русскоязычных периодических изданиях эмиграции, кроме еврейского РАС. Однако даже если отвлечься от того, что сам по себе РАС представляет неотъемлемую часть проекта псевдонимов эмигрантов, следует особо подчеркнуть, что некоторые журналистские тексты Шехтмана (чаще не под собственной фамилией, а именно под псевдонимами) расширяют наше знание о культурной жизни русского зарубежья и его деятелях. К этим текстам, в частности, может быть отнесен его подписанный псевдонимом «Юст»[181] очерк о фотографе З. Бриле, одном из участников знаменитой этнографическо-художественной экспедиции в Эрец-Исраэль, снаряженной и материально поддержанной А. Э. Коганом, издателем журнала «Жар-птица», в которой участвовали такие известные художники, как Л. О. Пастернак, А. Федер, А. Панн и др.
Среди заметных авторов РАС, на разгадку псевдонимов которых можно указать с относительной уверенностью, следует назвать имя палестинского (впоследствии – израильского) врача, журналиста, писателя, исторического очеркиста, мемуариста и общественного деятеля Якова Владимировича Вейншала (1891? 1892? – 1981), в 1925–1928 гг. возглавлявшего палестинский ЦК ревизионистов (оставался в его руководящем ядре и в дальнейшем). По матери, Каролине Львовне (Арьевне) Ландау, Вейншал приходился двоюродным братом крупнейшему физику ХХ столетия, Нобелевскому лауреату Льву Ландау.
Окончив в 1910 г. восьмиклассную 1-ю Бакинскую Императора Александра III мужскую классическую гимназию, Вейншал отправился продолжать обучение в Германию. Сначала он поступил на естественный факультет Мюнхенского университета, где изучал химию, затем перевелся в этом же университете на медицинское отделение, а диссертацию на звание доктора медицины защитил впоследствии в Базельском университете. Годы, проведенные за границей, были наполнены не только университетскими занятиями, но и сионистской деятельностью: он был активным членом мюнхенской студенческой корпорации «Маккабея» и явился одним из основателей сионистской студенческой организации «Гехавер» и членом ее Центрального комитета.
Из-за разразившейся Первой мировой войны ему, как российскому подданному, пришлось покинуть Германию и перебраться в нейтральную Швейцарию, где он был принят на медицинский факультет Женевского университета и вместе с братом Авраамом издавал журнал «Для самообразования сионистского студенчества».
Вернувшись в Россию, Вейншал немедленно был призван в армию и сначала проходил службу в запасном бакинском полку, а затем в качестве военного врача попал на фронт. Сопровождал военно-санитарные эшелоны на Кавказский и Турецкий фронты, после чего врачом же был прикомандирован к туркестанской дивизии на Персидском фронте. Свою военно-медицинскую одиссею завершил в армейском госпитале, размещавшемся в персидском городе Энзели (ныне – Пехлеви).
Осенью 1917 г., накануне большевистского переворота, Вейншал был отозван в Петроград для участия в еврейском отряде, которому с оружием в руках надлежало пробиваться через Кавказ в Палестину для борьбы с турками. Создателем и руководителем отряда являлся герой русско-японской войны и впоследствии общественный деятель в еврейской Палестине Йосеф Трумпельдор (1880–1920). Осуществлению этого плана, одобренного Временным правительством, помешали события октября 1917 года. После этой исключительно дерзкой по замыслу, но проваленной большевиками акции российского еврейства Вейншалу ничего не оставалось, как вернуться в родной Баку. С 1920 по 1922 г. он служил в пропедевтической клинике Бакинского университета, сперва в качестве ординатора, впоследствии – ассистента. Там же опубликовал свои первые научные работы по медицине[182].
В 1922 г. – с приездом в Эрец-Исраэль – начинается новый этап в жизни Вейншала. Сначала он как врач практиковал в округе Зихрон-Я’aкова, Киркура и Бет-Шеана, затем в больнице Ротшильда в Иерусалиме. Принимал деятельное участие в создании Kupat Kholim le-Ovdim Leummiim (больничная касса для рабочих-евреев) и сам в ней работал.
Общественный темперамент Вейншала сделал его одной из самых заметных фигур в жизни подмандатной Палестины: он был членом Va’ad Leummi (дословно: Национальный комитет – исполнительный орган Собрания депутатов евреев; просуществовал с 1920 по 1948 г.), членом городского совета Тель-Авива, представлял интересы движения сионистов-ревизионистов в Histadrut (профсоюз). Едва ли не сразу же после репатриации Вейншал становится палестинским корреспондентом РАС: в рубрике, которую он вел, – Палестинские письма» появились десятки его очерков и репортажей, в которых выпукло и максимально объективно представала жизнь еврейской Палестины.
Вейншал был дружен с некоторыми русскими писателями-эмигрантами, посещавшими Эрец-Исраэль, например с А. П. Ладинским[183]. В 1950 г., отправившись во Францию, Вейншал намеревался познакомиться с И. А. Буниным, но, по всей видимости, не застал его в Париже, см. в письме-рекомендации русско-еврейского поэта Д. Кнута, адресованном И. А. и В. Н. Буниным из Израиля 8 мая 1950 г.:
На днях к вам попросится в визитеры один мой приятель, тутошний врач и литератор, превосходно из[ъ]ясняющийся по-русски: он вам расскажет об Израильском государстве и о прочем таком. Зовут этого израильского писателя – Яков Вейншал[184].
Зачастую Вейншал подписывал свои материалы автонимом, но случалось, использовал инициалы Я. В.[185] и псевдоним «Деблью», рождение которого, очевидно, обязано первой букве его немецкоязычной фамилии[186].
Ряд профессионально зрелых литературно-критических рецензий или освещающих художественную жизнь информационных заметок, обращающих на себя внимание отточенностью стиля, подписаны в РАС то одной буквой К.[187], то И. К.[188], то Кл.[189] Судя по всему, за этими инициалами стоит один и тот же автор. Кому же они принадлежат? По нашему мнению, за ними скрывается журналист И. Клинов.
Ишаяху (Исай, Шая) Клинов родился на Украине, в местечке Голованевск Подольской губ. (ныне поселок городского типа в Кировоградской области) 7 декабря 1890 г. в семье мелкого торговца Якова Иуды (мать Яха, урожд. Зборовская). Вскоре семья перебралась в Одессу, где Шая в 1909 г. поступил в Коммерческое училище Г. Ф. Файга и 8 июня 1911 г. окончил его. Затем он учился в университетах Женевы и Петрограда, а образование завершал вновь в Одессе, уже в советские времена. Еще в студенческую пору начал писать и публиковаться как в еврейских, так и русских периодических изданиях. После Февральской революции 1917 г., в короткий период либеральных свобод, был редактором петроградской еврейской газеты «Ha-yom» (День) и сотрудничал в московской «Ha-am» (Народ). Большевистский переворот Клинов воспринял резко негативно и бежал на юг от голода и преследований. В 1920 г. он женился на Рахели (Рухеле) Раппопорт, с которой эмигрировал в Берлин, где работал в Культурном центре евреев-беженцев из России и Восточной Европы, а также являлся берлинским корреспондентом нью-йоркской идишской газеты «Morgen jurnal» и сотрудничал в ряде других еврейских газет: варшавской «Haint», берлинской «Jüdische Rundschau», ковенских «Di yiddishe shteime» и «Yiddishe zeitung» и др. В первой половине 20-х гг. Клинов примкнул к движению сионистов-ревизионистов и стал одним из основных авторов РАС (с 1 июля 1923 г. – член его редколлегии[190]). Одновременно писал для газет, выходивших в Эрец-Исраэль: «Ha-aretz» (Страна) и «Doar ha-yom» (Сегодняшняя почта).
Будучи, как и многие в команде Жаботинского (упоминавшиеся И. Шехтман, М. Берхин и др.), журналистом-билингвом, в одинаковой мере владевшим как русским языком, так идишем и ивритом, Клинов со временем стал незаменимым помощником вождя ревизионистской партии, с которым он вместе редактировал ее идишский печатный орган – журнал «Der Nayer Weg» (№ 1 вышел в апреле 1926 г.). Более того, основная тяжесть редакторской работы пала именно на Клинова. В 1931 г. он отошел от ревизионистского движения и вошел в рабочую партию Поалей-цион. После прихода к власти нацистов покинул Германию – перебрался сначала в Англию, а оттуда репатриировался в Эрец-Исраэль, где превратился в одного из самых ярких и влиятельных журналистов (в 1934–1939 гг. возглавлял тель-авивский союз работников печати). В 1939 г. руководил отделом пропаганды Еврейского агентства и служил в офисе Keren ha-yasod (Основного еврейского фонда). В 1947 г. был направлен Еврейским агентством для работы в Париж, где занимался вопросами пропаганды в Лиге стран Восточной Европы. После образования в 1948 г. Государства Израиль занимал должность директора отдела печати, пропаганды, радио и кино в Министерстве внутренних дел, а в 50-е гг. возглавлял канцелярию управляющего Еврейским агентством. Сочетая должности государственного чиновника с журналистским даром и призванием, подготовил и выпустил в свет несколько книг-альбомов, рассказывавших о том, как вековая сионистская мечта о строительстве Еврейского государства на исторической прародине воплощалась в самую что ни на есть реальную жизнь: «Herzl – khoze ha-medina» (1950; Герцль – пророк [Еврейского] государства); «Khaim Veitsman: Ha-nasi ha-rishon shel medinat Israel» (1950; Хаим Вейцман: первый президент Государства Израиль); «Israel reborn = Israel renaissant» (1951); «Yeldei Israel» (1952; Дети Израиля) и мн. др.
В 1963 г. Клинова не стало – он умер в Иерусалиме, где и похоронен.
О еще одном авторе РАС – журналисте, поэте, прозаике, переводчике, художнике (в том числе авторе острых газетных карикатур), исследователе античных древностей, специалисте по этрускам Захарии Соломоновиче Ключевиче (1899–1982), писавшем под псевдонмимами З. Равич и Бен-Таврия, (варианты: минимизация до аббревиатур З.Р., Б.Т. или «полусокращения» Бен-Т.) известно пока не очень много. Он родился в Мелитополе, в 1918 г. поступил на физико-математический факультет Таврического университета (Симферополь); в 1921 г. репатриировался в Эрец-Исраэль, где сменил фамилию на Маяни[191] (на иврите «ключ» в значении «родник», «источник» – ma’ayan). В первой половине 20-х гг. учился в Иерусалимской школе для учителей (Seminar le-morim), которую окончил в 1925 г. и затем преподавал иврит и историю в иерусалимских гимназиях[192]. Начиная со второй половины 20-х гг. жил и учился во Франции – в École du Louvre и на факультете искусств в Université de Paris (где подготовил и в 1935 г. защитил диссертацию «L’arbre sacré et le rite de l’alliance chez les anciens sémites, étude comparée des religions de l’Orient classique». В конце 20-х гг. он становится сотрудником РАС[193].
Помимо прекрасного русского языка, идиша[194] и иврита[195], З. Равич превосходно владел французским. В РАС он печатался много и на разнообразные темы, иной раз в одном номере бывал представлен тремя, а то и четырьмя материалами: первый шел под фамилией З. Равич, второй – под Бен-Таврией, а третий и четвертый – под Б. Т.[196] Впервые РАС познакомил своих читателей с ним как с поэтом: в сдвоенном № 16–17 от 21 апреля 1929 г. под псевдонимом «Ключ», было напечатано его стихотворение «К солнцу» (С. 15)[197]. Стихотворение по-юношески незрелое, которому как бы для того, чтобы «смягчить» впечатление от дебюта, был предпослан заголовок «Из старого альбома»:
О, солнце! В объятьи твоем
Так радостен отдых мой краткий!
Ты нежишь лицо мне огнем
И желтые даришь перчатки.
Касанья твои так легки,
Так робко порхают порою…
Я жду – расцветут васильки,
И день утомится от зноя.
[…]
В том же номере была напечатана информация «Ревизионистский митинг в Париже» (С. 21), но уже под другим псевдонимом – «Бен-Таврия», который впоследствии станет основным.
Без малого через два месяца в РАС начали печататься отрывки из романа Бен-Таврии «Саша Левин»[198], рассказывающего о детстве подростка; роман, по всей видимости, носил автобиографический характер.
Как можно заключить из прямых и косвенных свидетельств, Бен-Таврия был не лишен острого сатирического чувства и отличался склонностью к шутке, проявляя то и другое в «капустническом» жанре, в частности во время традиционных «чаев», устраиваемых редакцией РАС. В одной из информационных заметок о таких посиделках сообщалось, что
сверх программы выступил еще наш сотрудник Бен-Таврия с полуюмористическими «набросками в рифмах из жизни молодой Палестины»[199].
Фамилия З. Равич (Бен-Таврия) стоит на обложке сборника стихов «То, что открылось на миг» (Париж: Парабола, 1935), посвященного И. М. и В. Е. Жаботинским[200]. Если исключить обилие печатавшихся в РАС его материалов, в которых заметны хороший вкус и крепкая профессиональная рука, – упомянутые отрывки из романа, политические статьи на злобу дня, путевые очерки, обзоры картинных галерей, театральных спектаклей, интервью с артистами, музыкантами, живописцами, статьи-портреты русско-еврейских литературных деятелей и рецензии на их произведения – это, пожалуй, все, что осталось от небесталанного русско-еврейского литератора.[201]
3Кто скрывается за аббревиатурой Ал. Э.?
Александр Эммануилович Евзеров (после репатриации в Эрец-Исраэль: Алекс Эйзер; 1895–1974) в 20–30-е гг. был одним из самых умелых и энергичных организаторов торгового и промышленного хозяйства в Эрец-Исраэль. Родом из Петербурга, он окончил в российской столице гимназию, затем учился в Психоневрологическом институте и на юридическом отделении Петербургского университета, но получение высшего образования завершал уже в Томске, куда перебрался в 1915 г. Там же началась его сионистская деятельность: в 1916 г. он возглавлял местное отделение студенческой сионистской организации «Гехавер». После февраля 1917 г. входил в сионистские комитеты евреев Сибири и Урала. С октября 1917 г. редактировал «Известия временного Западно-Сибирского районного комитета Сионистской организации» (с ноября – «Известия Западно-Сибирского Райкома Сионистской организации») и до февраля 1918 г. – журнал «Сионистская мысль». В 1919–1920 гг. входил в состав редколлегии еженедельника «Еврейская жизнь», издававшегося в Иркутске[202]. В 1920 г. Евзеров решил перебраться в Эрец-Исраэль, куда добирался кружным путем – через Монголию и Китай. Какое-то время жил в Китае как представитель международного профсоюза сионистов, основал там (вместе с инженером М. А. Новомейским) и редактировал (сначала в Шанхае, затем в Харбине) еженедельник известий Палестинского информационного бюро на русском языке «Сибирь – Палестина». В 1921 г. прибыл в Эрец-Исраэль и первое время работал в составе группы «Сибирь» на строительстве дорог и посадке цитрусовых деревьев. Однако после перенесенной болезни был вынужден оставить физический труд и в 1923 г. поселился в Тель-Авиве. Принимал участие в создании журнала «Mishar ve-ta’asiia» (Торговля и промышленность) и в организации различных торговых и промышленных компаний. По его инициативе и при его неизменном участии прошло свыше 40 выставок продукции Эрец-Исраэль в 17 странах мира. Евзеров явился одним из главных устроителей в Тель-Авиве т. н. восточных ярмарок-выставок, которые приобрели международный размах – в них участвовало около 40 стран. Он же придумал упоминавшуюся выше (см. примеч. 107) эмблему этих ярмарок – крылатого верблюда. В 1949 г. по его инициативе в Иерусалиме развернулось строительство Дворца наций (Binyanei ha-uma). С конца 1950-х гг. занимался в основном журналистикой, в том числе радиожурналистикой – был редактором и ведущим передач на русском языке, транслировавшихся радиостанцией Kol Israel (Голос Израиля) на Советский Союз. В 1959–1963 гг. Евзеров редактировал ежемесячник «Вестник Израиля» (с 1959 г. – член редколлегии, с 1960 г. – главный редактор), а в 1963–1967 гг. – двухмесячник «Шалом» (оба журнала на русском языке). В дальнейшем являлся руководителем службы информации в экономическом отделе Еврейского агентства и занимался организацией экспорта израильской продукции за рубеж.
Евзеров, который сам писал стихи и имел обширную личную библиотеку, был хорошо знаком с целым рядом живших в Париже русских литераторов-эмигрантов, например с А. П. Ладинским, преподнесшим ему сборник своих стихов «Черное и голубое» со следующей дарственной надписью: «Дорогому Александру Эмма[нуило]вичу Эвзерову за палестинское гостеприимство. Ант. Ладинский. 1936»[203] (экземпляр хранится в Национальной библиотеке Израиля, Иерусалим).
Другой «русский парижанин», поэт Д. Кнут, который посетил Эрец-Исраэль через год после Ант. Ладинского, летом – осенью 1937 г., был потрясен коллекцией книг в библиотеке Евзерова, в особенности собранием русской поэзии, о чем имеется запись в его дневнике[204]. Согласно этой записи, Кнут спросил Евзерова, почему тот не печатается в русских изданиях, хотя бы как критик-рецензент, имея в виду, естественно, эмигрантские газеты и журналы, на что тот заявил о своей полной готовности и просил кнутовской поддержки. Кнут пообещал Евзерова порекомендовать «кому надо» и, судя по всему, слово свое сдержал. В № 5 и 7 журнала «Русские записки» за 1938 г. появился кнутовский «Альбом путешественника» – рассказ о поездке в Эрец-Исраэль, а в № 11 за тот же год – рецензия на книгу англичанки Е. Monroe «The Mediterranean in Politics» (London, 1938), посвященную политике Великобритании в Средиземноморском регионе, где среди других стран – Сирия, Турция, Греция, Кипр и пр. – целая глава была уделена Палестине. Рецензия подписана Ал. Э. Как мы полагаем, за этой подписью и скрывается Александр Евзеров – Алекс Эйзер. Другие его материалы в русской эмигрантской печати (если таковые были) нам неизвестны.