Он сказал, что чувствует, как мне не нравится, когда он начинает относиться ко мне высокомерно и пренебрежительно, и я думаю, он ощущал, что это меня ранит и задевает. Однако он добавил, что мое упоминание об отпуске и т. п. никак на него не действует, – вероятно, тут он чего-то не понимает, поскольку никогда не мог взять в толк, почему я так часто об этом говорю. Его внимание обращено на другие вещи. Он не чувствует никакой враждебности ко мне, хотя полагает, что я прав, и он ненавидит старшего преподавателя, профессора, а также своего отца. Я проинтерпретировал, что, несмотря на спокойствие и надменность, он все же расстраивается, когда чувствует, что я в нем разочарован. Думаю, он считал меня человеком, вынужденным защищать себя и в свою очередь становиться надменным, и поэтому я, по его мнению, делал все, чтобы он почувствовал себя зависимым от анализа.
Хотя его фантазии триумфального превращения зависимости от отца, профессоров и подруги в их зависимость от него были довольно осознанными, и он видел, что они означают радикальную перемену ролей, пациент не признавал, что чувствует какую бы то ни было ненависть, и не связывал эти фантазии с желанием мести. Он также не мог признать свою ненависть к анализу, который осознанно считал для себя ценным, и полагал, что просто вынужден оставить его под давлением обстоятельств. Он терпеливо смирился с моими упорными интерпретациями относительно выходных и перерывов. Насилие, предполагаемое открытой местью, было заменено жестокостью его ухода в психическое убежище, в котором я считался настолько незначительным, что не мог даже нападать. Он лишил меня выбора и вынудил выслушивать описания своих планов относительно новых отношений, в которых мне не было места. Он относился ко мне как к человеку терпимому и понимающему, но думаю, что он в какой-то степени осознавал, что часто старался спровоцировать у меня чувства раздражения и обиды.
Через два сеанса он начал встречу со мной с обсуждения неких предпринимательских проектов, в которых его исследовательские идеи продавались группе промышленников, а затем описал собеседование с профессором политехнического института, который подумывал предложить ему работу, – однако работа эта оказалась значительно ниже уровнем, чем он рассчитывал. На такой уровень он не был согласен, но подумал, что стравит этих работодателей с другой кафедрой, на которую вскоре поступит работать. Он сказал, что у него нет желания сжигать мосты – как при предыдущей попытке оставить свою должность. Г-н Д. также продолжал поддерживать холодные отношения с отцом после случая с ребенком сестры. На семейном празднике он в шутку дал ребенку отхлебнуть шампанского, чем вызвал гнев отца, который особенно подчеркивал, что это не его ребенок и у него нет права решать, что ему можно давать. Он вынужден был сдержать гнев, но отреагировал отказом на приглашение матери прийти на обед.
Через мысль о сжигании мостов пациент немного приблизился к переживанию страха, что я не желаю его видеть снова, поскольку он постоянно разрушает мое расположение к нему различными триумфальными планами. Я подумал, что это могло привести его к краткосрочному переживанию утраты, повергшему его в панику. Через пару секунд он вернулся к своему предыдущему настроению и описал, как он и его новая подруга смеялись над собеседованием в политехническом институте. Заведующий кафедрой был типичным ограниченным «технарем». Это была бы работа, где пришлось бы много преподавать, почти не заниматься исследованиями, отсиживать с девяти до пяти, работа, не предлагающая ничего интересного и не требующая никакого мастерства. В этом случае выход из убежища оказывался невыносимым и пациент вернулся в свою манию триумфаторства.
Второй пациент, г-н Е., достаточно хорошо воспользовался анализом, был успешен на работе и получал все большее удовлетворение в браке. В анализе иногда возникали ситуации, провоцировавшие в нем «плохие» мысли, и в прошлом это часто вызывало у него ощущение, будто он настолько плох, что простить его невозможно. В младенчестве мать, пребывая в депрессии, подолгу оставляла его плакать в одиночестве, и я думаю, что он, должно быть, чувствовал себя наполненным чем-то настолько «плохим», таким беспокойством и отчаянием, что был уверен – мать не хочет его знать и оставит умирать (а теперь я поступаю таким же образом).
Обычно он справлялся с паникой, появлявшейся в ситуациях такого рода, идеализируя свою логику и мышление, и получал подтверждение своей желанности в том, что эту логику ценили и ею восхищались. Если я с этой идеализацией не соглашался, пациент ощущал, что я отрицаю его «хорошесть» и заставляю его чувствовать себя настолько плохим, что он не верил, что я вообще хочу его знать. Когда я не поддерживал его посредством восхищения, это означало, что он мне не нравится, я обвиняю его в моей депрессии и хочу его смерти. Это, как правило, наполняло его ненавистью и приводило к эскалации «плохих» мыслей. Однако если я восхищался им, он чувствовал, что может склонить меня к сговору с организацией, которая помогала ему отрицать его агрессию и деструктивность. Похоже, в его убежище как идеализация, так и недовольство поддерживались одной и той же организацией и обида сосредоточивалась на моем отказе примкнуть к идеализации.
В реакции пациента на некоторые мои ошибки и недостатки была одна особая черта. Однажды я, безусловно, сделал что-то плохое, исключающее его, и он почувствовал, что не нравится мне и не желанен, но кроме этого у него возникло ощущение предательства, добавлявшее остроты негодованию и гневу. Я ощущал, будто совершил нечто непростительное, выводящее меня за всякие рамки и дисквалифицирующее, так что я оказываюсь непригодным для работы психоаналитика. Г-н Е. не видел, что я представляю собой смесь хороших и плохих элементов; в ситуациях, подобных описанной выше, я оказывался полностью плохим, и это необходимо было продемонстрировать. Такие ситуации были очень неприятными, и пациент часто подрывал мою веру в работу и себя самого, особенно когда у меня были причины чувствовать себя плохо, сделав что-то или наоборот, не сделав. Эти ситуации сопровождались предложением выхода. Если бы я согласился на защитную идеализацию, состоялся бы сговор и все наладилось.
Однажды пациент начал сессию с замечания о том, как почувствовал себя несколько некомфортно, войдя в здание. В приемной ощущалось нечто странное, и он отметил, что я чихнул, когда спустился за ним. Он надеется, что я не простудился, и сейчас понял, что последнее время я как-то напряжен. На самом деле – и он это знал – я брал отпуск на неделю из-за тяжелой утраты, которую понес полмесяца назад.
Дальше он сказал, что его выходные дни прошли неплохо, большую их часть он провел на партийном конгрессе в качестве политического журналиста. После суетливой субботы он видел много снов, но запомнил только один фрагмент. Он поместил кусок фекалий в подарочную коробку, готовя кому-то подарок. Люди комментировали его действия, и кто-то сказал, что это результат тревоги. Кто-то другой отметил, что это его желание все испортить и изгадить.
Он полагал, что этот сон связан с конгрессом, и соотнес его с чувством соперничества с коллегами. Затем он вспомнил свое ощущение удара на сеансе в пятницу, когда я проинтерпретировал его применение логики как идеализированную продукцию, скрывающую то, что он чувствует на самом деле. Это напомнило ему предыдущие случаи, когда он чувствовал, как я неотступно его преследую. Тогда он ощущал, как все, что он пытается мне предоставить, отметается, и паниковал, что не может говорить ни о чем, что бы я счел приемлемым.
Дальше пациент снова заговорил о конгрессе, где встретил друга, сказавшего ему, что член парламента, с которым он работал, опасно болен. Он-то ничего не знал об этой болезни, и много раз звонил тому человеку, добиваясь, чтобы тот предоставил ему данные, необходимые для одной статьи. Первая его мысль была о тревоге и сожалении, но ее быстро заменила другая, из разряда тех, что пациент называл «дерьмовыми»: мысль о том, что болезнь – это наказание тому человеку за отказ помочь ему.
Полагаю, для г-на Е. было тяжело переносить свою реакцию на мой недавний недельный отпуск, и, не зная никаких подробностей, он ощутил себя отброшенным и нуждающимся. Параллельной «дерьмовой» мысли о члене парламента присутствовала мысль о том, что я, отвергнув его, заслужил то, что получил. Однако он также видел, что я не вполне отошел от своей тяжелой утраты, жалел меня, и его хорошего чувства оказалось достаточно, чтобы распознать, что мысль эта – «дерьмовая».
Я проинтерпретировал, что пациенту все еще было плохо от его «дерьмовой» мысли, но не настолько плохо, как раньше, поскольку он также ощутил, что испытал хорошие чувства сожаления и печали, когда поставил меня в трудное положение. Это означало, что он не впал в обычную панику, но все еще колебался, может ли принять эту мысль как плохую или же нужно отделить ее от остальных как нечто хорошее. Он все еще хотел, чтобы я подбодрил его тем, что эта враждебная мысль на самом деле неплоха, поскольку она здорово упакована, и вообще – является результатом тревоги. Это означало, что его нельзя обвинять, и если бы я с этим не согласился, то, скорее всего, стал бы плохой фигурой, несправедливо ненавидящей пациента. Я связал это с неопределенностью во сне: фекалии преподносятся вследствие тревоги (возможно, как инфантильный подарок – лекарство для депрессивной матери) или же вследствие желания испортить. Пациент отреагировал, ответив, что он также чувствует себя отвергнутым, когда тратит массу усилий, делая что-то для меня, а я это не ценю.
Очевидно, что когда пациент чувствовал себя столь униженным, он был убежден, что его не примут, и это приводило к тревоге, в точности равняющейся ужасу, поскольку ненависть к нему приравнивалась к тому, что его отбросят и оставят умирать. Теперь ситуация как будто изменилась, она больше не была настолько ясной, чтобы он не мог выдержать эти переживания. Если бы он мог принять идею, что он хочет отомстить и желает сделать это, испортив мою работу, могла бы возникнуть вина, а это, в свою очередь, могло бы привести к раскаянию и желанию совершить репарацию. Это желание испортить было особенно сильным, когда г-н Е. чувствовал, что его усилия все исправить, принося дары, наталкиваются на мою неспособность признать хорошие качества, смешанные с его ненавистью.