промедления, и он ищет место, где мог бы спокойно умереть. Обе его дочери посвятили ему свою жизнь. Антигона ведет и поддерживает его в странствиях, Исмена остается дома и там защищает его интересы. Двое сыновей Эдипа, Этеокл и Полиник, наоборот, отказались помогать отцу и собираются сражаться друг с другом за власть над Фивами. Этеокл примкнул к Креонту, а Полиник бежал в Аргос, где собирает армию.
Подходя к поселку Колону, расположенному неподалеку от Афин, где правит царь Фесей, Эдип натыкается на рощу Евменид, и старейшины Колона приходят в ужас от мысли, что он ступит на эту священную землю. Эдип, однако, считает это знаком божьим, поскольку Аполлон обещал ему, что он найдет пристанище и окончит свои дни в святом месте. Старейшины ужасаются еще больше, когда узнают, что этот слепой странник – сам Эдип, и понятно, что его история хорошо им известна. Они настаивают на том, чтобы он удалился, и, когда Антигона взывает к их сочувствию, отвечают, что они сострадают ей, но боятся своих богов. Эдип возражает, заявляя, что невинен, и настаивая на том, что он – святой человек и принесет Афинам великое благо. Старейшины, похоже, испытывают перед ним благоговейный трепет и соглашаются удовлетворить его просьбу и послать гонца за царем Фесеем.
В это время из Фив прибывает Исмена, принося известие о распре между своими братьями, а также пророчество из Дельф, гласящее, что тот, кто даст пристанище телу Эдипа, будет благословлен богами и получит защиту в битве. Поэтому Эдипа ищет не только Полиник, но и Креонт, который хочет забрать его домой и похоронить близ границы города. Грех его не забыт, и он не может вступить в Фивы, но, тем не менее, будет их защищать, если его похоронят поблизости.
Когда появляется Фесей, Эдип предлагает свое тело в дар Афинам в обмен на его захоронение именно здесь, в священной роще близ Колонна. Фесей, как и старейшины, в благоговейном страхе соглашается. Затем появляется Креонт, требуя возвращения Эдипа, и тот отвечает с неистовой ненавистью, страстными заверениями о своей невиновности и праведным гневом. Креонт пытается увести его силой, он уже захватил его дочерей, но вмешиваются старейшины, возвращается Фесей, который спасает Эдипа, а потом освобождает Исмену и Антигону. Затем с мольбой к отцу прибывает Полиник, но Эдип отвергает и проклинает его с жуткой холодностью, отказываясь смягчиться, несмотря на возражения Фесея и Антигоны.
Наконец, Эдип готовит себя к смерти и славе. Только Фесей будет знать точное место его захоронения, и эта тайна будет передаваться дальнейшим правителям Афин, обеспечивая тем самым неуязвимость города.
Если мы сравним характер Эдипа, как мы видим его в данной драме, с тем, как он изображен в «Царе Эдипе», нас поразит произошедшая с ним перемена. Мы больше не видим человека, который способен признать свою вину и которого затем до основания потрясает открытие истинного характера совершенного им преступления. Вместо этого перед нами – человек высокомерный, надменный, повторяющий прямые и косвенные самооправдания, напускающий на себя презрительное величие и относящийся к другим, в том числе собственным сыновьям, холодно и жестоко; человек, который, принимая божественные качества, отбрасывает ту человечность, которой достиг с великим трудом (Velacott, 1978).
Это прежде всего проявляется в заявлениях о своей невиновности, которые Эдип страстно и самоуверенно повторяет вновь и вновь. Например, обращаясь к старейшинам Колонна, он говорит:
«Свои ж деянья, если молвить правду,
Я претерпел скорее, чем свершил.
Отца проклятье, матери проклятье —
Они пугают вас, ведь так? Но где же
Моя порочность тут сказалась, где?
На зло ответил злом я; будь я даже
В сознанье полном – и тогда б вины
Тут не было. Но нет: когда я пал —
Я пал в неведенье; а кто казнил —
Те ведали, кого они губили».
Когда позже хор отмечает, что Эдип все-таки убил своего отца, он отвечает, что на нем нет вины:
«… Нет вины! <…> Услышь ответ:
Если б не тронул я, был бы я сам убит.
Я пред законом чист: свершил, не зная».
Споря с Креонтом, он защищает себя следующим образом:
«Но где ж ты разыскал во мне вину
Что и меня, и род мой погубила?
Ответствуй мне: когда отцу вещанье
Лихую смерть от сына предрекло —
Заслуживаю я ли в том упрека?
Ни от отца тогда еще не принял
Зародыша грядущей жизни я,
Ни от нее, от матери моей.
Затем, родившись, бедственный подвижник,
Отца я встретил – и убил, не зная,
Ни что творю я, ни над кем творю;
И ты меня коришь невольным делом!»
И далее:
«Не потерплю я, чтоб и в их глазах
Меня порочил ты упреком вечным,
Что мать свою познал я в брачном ложе
И пролил кровь священную отца.
Скажи мне, праведник: когда б тебя —
Вот здесь, вот ныне, враг убить задумал, —
Выпытывать ты стал бы, кто такой он,
И не отец ли он тебе – иль быстро
Мечом удар предупредил меча?
Я думаю, коль жизнь тебе мила,
Ты б дело сделал, а вопрос о праве
Ты отложил до лучшей бы поры.
В такое же несчастье ввергнут я
Богов раченьем; это бы признала
Она сама, родителя душа».
Веллакотт отмечает, что эти аргументы следует рассматривать в контексте того, что именно произошло: если оракул только что предрек, что тебе предначертано убить своего отца, как раз и стоит поразмыслить при угрозе со стороны человека, годящегося тебе в отцы. Более того, возражения Эдипа непоследовательны. Если ты не знаешь, кого именно убиваешь, тебе не может служить оправданием, что отец пытался убить тебя во младенчестве. Эдип как будто говорит: «Меня не следует винить, поскольку он напал первым, меня не следует винить, поскольку я не знал, кого убил и на ком женился, и, наконец, меня оправдывает то, что они пытались убить меня в детстве!»
Предшествовавшее признание ответственности и вины сменяется надменной холодностью и высокомерием, порожденными уверенностью Эдипа в том, что он чист и свят. Убежденность в своей правоте, придающая такую праведность его гневу, проявляется в его ссоре с Креонтом, но более всего – в отказе от своего сына. Он проклинает Полиника не за то, что тот идет войной на свой родной город Фивы, не за то, что тот угрожает уничтожить собственного брата, а за то, что тот не помог Эдипу, когда его изгнали. С безжалостной ненавистью он восклицает:
«…Тебе
Я посылаю вслед свое проклятье.
Ты не добудешь родины желанной,
В гористый Аргос не вернешься ты.
Братоубийственной враждой пылая,
Падешь и ты, – и он, обидчик твой».
Таким образом, оба сына прокляты им в состоянии, напоминающем ту ненависть, которую должен был испытывать Лай поколение назад к младенцу Эдипу.
Хотя праведный гнев и холодность Эдипа удручают, мы признаем весь ужас вины, с которой он должен жить, и, понимая, что невозможно оставаться один на один со столь невыносимыми чувствами, ощущаем жалость и сочувствие к Эдипу. Подобные человечные чувства возникают у зрителей, смотрящих эту драму, и они резко контрастируют с враждебностью, ненавистью и упрямством Эдипа. Эти человечные чувства более всего сосредоточены на образе Антигоны, которая пытается добиться, чтобы Эдип умерил ненависть к своему сыну Полинику:
«Тобой рожден он; будь он даже сыном
Из нечестивых нечестивым – все же
Ты злом на зло не должен отвечать.
Пусть он придет. И у других бывает,
Что дети возбуждают гнев отца;
Но все ж возможно ласковым уветом
Заворожить души мятежный пыл.
Забудь на миг о нынешних невзгодах;
Припомни день, когда удар сугубый —
От матери и от отца – ты принял:
Печален страсти яростной исход!
Так учит страшный памятник и вечный —
Угасший свет истерзанных очей».
Веллакотт говорит, что Софокл использует образ Антигоны для обсуждения природы и источника самой морали. Где она может начинаться, если не в признании абсолютного почтения к кровному родству? Если этим почтением можно пренебречь вследствие особых обстоятельств, каким может быть иной моральный ориентир (Velacott, 1978)? Здесь показано, что принцип преданности семье вступает в непосредственный конфликт с законом возмездия. Драма уравновешивает значимость святости, которую представляет Эдип, значимостью блага, сосредоточенного в Антигоне.
Мы видим, как Эдип – в контрасте с человечностью Антигоны – идеализирует суровую мораль, основанную на законе отмщения: око за око, зуб за зуб. Поднимая себя до уровня божества, Эдип все более теряет способность чувствовать вину. Богам знаком гнев, но они не могут ошибаться, и вина им чужда.
Смерть приближается к Эдипу, заставляя его ощутить глубочайшие свои тревоги, когда он вступает в область неведомого и прощается со всеми, кто поддерживал его при жизни, в частности со своей семьей. Прощаться – значит признавать утрату, и таким образом приближение к смерти также включает в себя скорбь. Веллакотт показывает, что именно смертность человека, знание о неизбежности смерти создает в нем то моральное измерение, которого лишены боги. Полагаю, это моральное измерение – результат акта скорби при нашем признании реальности смерти. Ту боль и вину, которую мы испытываем при столкновениях с реальностью, очень трудно вынести, и они могут приводить к бегству от реальности к всемогуществу.
В заключение я хочу вкратце сравнить, как Эдип обращался с реальностью до самоослепления (когда основным механизмом этого, на мой взгляд, было закрывание глаз) и в тот период, описанный в «Эдипе в Колоне», что последовал за его изгнанием (когда он, по-видимому, обратился к всемогуществу и самоуверенности).