Термины «паранойя» и «проекция» здесь не фигурируют. И все же Де Йонг ясно описал параноидальный и проецирующий аспекты отношения Сталина к британцам.
Проекция была не единственным средством, которое Сталин использовал для снижения беспокойства и очищения созданного им образа своего «Я». Он также был склонен использовать для самозащиты рационализацию. Эта психоаналитическая концепция, в силу того что она охватывает довольно много разновидностей психических маневров, несколько неопределенна, но также весьма полезна. Примером может служить то, как Сталин поступил со знаменитым «Завещанием» Ленина 1922–1923 годов, где в добавлении написано следующее: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в обращениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.» (34, XLV, 346).
Когда однажды Сталин был вынужден признать эту наладку на свое ego, он сказал: «Да, я груб, товарищи, по отношению к тем, кто грубо и вероломно разрушает и раскалывает партию. Я никогда не скрывал это и сейчас не скрываю. Возможно, к раскольникам следует применить снисходительность. По от меня ее не будет» (цит. по: 292, 366). Такер комментирую данное высказывание следующим образом: «Весьма вероятно, что именно посредством этого логического обоснования Сталин научился жить, помня о добавлении к завещанию Ленина» (там же, 432). Позднее, в 30-е годы, Сталин стал обороняться еще больше. Членов партии приговаривали к длительному тюремному заключению и даже «к расстрелу за хранение «контрреволюционного документа, так называемого ленинского завещания» (см.: 38, 66).
Некоторые из способов обороны, к которым прибегал Сталин, защищая свое идеализированное «Я», сохраняя свою «ошибочную личность» (298), могут показаться нам слишком прозрачными. Мог ли Сталин и в самом деле верить в то, например, что воображаемый «враг», а не он сам обладал теми-то и теми-то недостатками? Очевидно, ответ утвердительный. Более того, он даже мог прятать эту уверенность, если того требовали обстоятельства(269, 583).
Сталин был великим актером, что подмечено довольно многими исследователями. По словам его невестки Анны Аллилуевой, он обладал большим талантом имитировать людей (70, 133, 178, 203). Он также был мастером прятаться от других. Например, когда Трумэн сообщил ему на Потсдамской конференции, что Соединенные Штаты теперь обладают новой мощной бомбой, Сталин небрежно пропустил информацию и, казалось, не понял важности того, что только что услышал (100, VI, 670). Если верить Чаковсксму (59, II, 91–92), Сталин, однако, лишь прикидывался непонимающим. Он прекрасно понял, что сказал Трумэн, и немедленно принял меры к тому, чтобы ускорить исследования советских ученых в области атомного оружия (ср. также: 148, 439).
Хотя у Сталина было значительное мастерство притворяться, он не всегда мог отличить спектакль от реальности. Он часто так увлекался масками, своими историческими проекциями, логическими обоснованиями, отрицаниями и пр., что сам начинал в них верить. Из разговоров со Сталиным Милован Джилас делает следующие выводы: «У него притворство было столь спонтанным, что, казалось, он сам начинал верить в правдивость и искренность того, что говорил» (118, 97).
Неспособность Сталина делать различие между актерской игрой и реальностью проявилась в его отношении к одному из его любимых видов искусства — кино: «По ходу фильма Сталин делал замечания — реакции на происходившее на экране, как это делают необразованные люди, которые ошибочно принимают игру за действительность» (там же, 103; ср.: 161, 85; 292, 436). Надежда Мандельштам пишет, что Сталин однажды смотрел, как украинский актер A.M. Бучма играл роль предателя: «Сталин заявил, что так играть предателя может только тот, кто является предателем в жизни, и поэтому потребовал, чтобы были приняты надлежащие меры» (205, 324).
Подозревая, что многое из того, что говорил и делал он сам, было притворством, Сталин прибегал к некоторого рода мегапритворству и обвинял в притворстве других. Обычно оппонента обвиняли в том, что он «носит маску». Как и всегда, он проецировал (см.: 292, 459).
Хотя Сталин, возможно, не всегда отдавал себе отчет, когда он играет, он обладал значительной степенью сценического контроля. Он мог, например, менять настроение и поведение с быстротой молнии. Хью Лунги, который был переводчиком у Черчилля и у других британских официальных лиц, говорит: «Я слышал, как он в одну минуту переходил от угроз к обескураживающей благоразумности; и так же быстро, не повышая голоса, переключался с изысканной вежливости на вульгарную брань» (200, 21; ср.: 113, 281–282). Можно лишь вместе с Антоновым-Овсеенко воскликнуть: «Какой актер!» (11, 72).
Глава 6Его лучшая защита
Среди защитных механизмов, которые использовались Сталиным, чтобы не допустить ущемления своего нарциссизма и унять свое очевидное постоянное беспокойство, есть механизм, недостаточно точно описанный Такером. Я имею в виду отождествление с агрессором. Сталин часто прибегал к этому механизму, когда (как ему казалось) существовала опасность агрессии, направленной против него. Безусловно, агрессоры присутствовали в жизни Сталина во множестве, даже если исключить тех, кто был лишь порождением его паранойи. Отец действительно бил Сталина. Царская охранка России действительно заключала его под стражу. Ленин нападал на него в своем «Завещании». Гитлер атаковал его своими войсками. И так далее. Все подобные агрессии, направленные против него, в особенности оскорбления, нанесенные отцом на раннем этапе жизни, были психологически опасными и призывали к мобилизации того, что, как я думаю, было лучшей защитой Сталина, — его замечательной способности играть для самого себя.
Акты агрессии, естественно, вызывали значительную обеспокоенность, а один из способов того, как жертва может побороть это беспокойство, — это как бы «стать» агрессором. Другими словами, жертва притворяется, что ей не угрожает опасность быть жертвой, путем ментального превращения в некое факсимиле агрессора Уже нет более осознания того, что можно стать объектом агрессии, и таким образом беспокойство утихает. Для действия механизма неважно, в каком виде проявляется агрессия — физически, в жестах, словесно или просто в воображении. Следовательно, отождествление может произойти как до, так и после агрессии, которой страшатся.
Анна Фрейд, ученый, введший в научный обиход понятие отождествления с агрессором, дает пример из своей терапевтической работы с детьми. Маленькая девочка боится пройти по темной комнате, потому что она испытывает страх перед привидениями (= воображаемыми агрессорами), но в итоге она находит решение проблемы: «…она будет бежать по комнате, сопровождая свой бег особенными жестами. Очень скоро она победоносно сообщает своему маленькому брату секрет того, как она преодолела беспокойство. «Совсем не следует бояться темной комнаты, — сказала она, — нужно просто притвориться, что ты и есть то привидение, которое может тебе повстречаться» (132, 119).
Другие примеры из многочисленной литературы по этому вопросу приводит Ирвинг Capнов: «…ученик, непроизвольно имитирующий гримасы учителя, угрожающего ему; ребенок, вынуждающий другого ребенка подвергнуться «осмотру» после того, как сам был приведен в беспокойство настоящим медицинским осмотром; заключенные, которые обращают на своих товарищей по камере жестокость, испытанную ими от надсмотрщиков» (249, 270).
Люди, временно оказавшиеся в положении заложников, часто отождествляют себя со своими пленителями, что становится ясно из рассмотрения примеров выражения ими сочувствия политическим взглядам их тюремщиков. В литературе по терроризму это явление носит название «стокгольмский синдром» (термин возник после ограбления банка в Стокгольме, когда оказавшаяся заложницей женщина влюбилась в одного из своих тюремщиков и в итоге вышла за него замуж — см.: 223). Чрезвычайным примером подобного феномена является случай с Патрицией Херст, которая присоединилась к своим похитителям в их насильственных действиях.
В соответствии с теорией психоанализа отождествление с агрессором у одних лиц более вероятно, чем у других: «Если родители ребенка положительно относятся к деятельности ребенка, направленной на получение удовольствия, если импульсы ребенка принимаются и постоянно одобряются, он приобретает сопротивляемость фрустрации и беспокойству, не прибегая к окольным поискам удовольствия (отождествлению). Однако, если импульсивные потребности ребенка постоянно отвергаются и запрещаются, он будет иметь тенденцию использовать механизмы искажения реальности в попытке умерить болезненное напряжение. Так как отождествление представляет собой наиболее примитивную технику обращения боли в удовольствие, мы бы предположили, что отвергнутый, неуверенный, находящийся в состоянии фрустрации ребенок использует этот метод отношений с другими чаще, чем ребенок, которого принимают и одобряют» (248, 201–202).
Другими словами, «индивид, склонный легко отождествлять себя с агрессором, вероятно, будет из числа тех, кого родители отвергали, фрустрировали или были враждебны ему» (там же, 204). Как мы уже видели, отец Сталина, несомненно, был враждебен по отношению к нему. Это был алкоголик, наносивший сыну оскорбление действием. Маленький Coco Джугашвили, должно быть, воспринимал его как источник фрустрации и отторжения. К тому же Coco, возможно, уже обладал в некоторой степени теми способностями к имитации и игре, которые стали широко известны позднее. Таким образом, ребенок был идеальным субъектом использования механизма отождествления с агрессивным отцом, а в более позднее время и с агрессивными или потенциально агрессивными лицами, заменившими отца, такими, как пытавшиеся его русифицировать школьные власти, царская охранка, Владимир Ленин и Адольф Гитлер. В итоге, кто бы ни причинял беспокойство советскому диктатору, кто бы ни возбуждал (возможную) агрессию, Сталин справлялся со своей обеспокоенностью подра