збежно» начнется в 1942 году (310, 123; ср.: 311, 209). Или же, хотя 6 июня 1941 года Сталин одобрил подробный план перехода советской промышленности на производство военной продукции, к осуществлению этого плана должны были приступить только в конце 1942 года (247, 69). Как сказал Сталин американскому послу Гарриману во время войны, «если бы только Гитлер дал мне еще один год» (144, 12).
Незадолго до вторжения Сталин мог прибегать к другой рационализации — что Гитлер перед нападением по меньшей мере предложит ультиматум. Например, Сталин мог предположить, что Гитлер потребует сельскохозяйственные районы Украины. По мнению Уэйли «[Сталин] совершенно очевидно ожидал последнего предупреждения со стороны Германии в форме ультиматума» (311, 199). Этому, однако, нет прямых свидетельств (в то время как существует масса свидетельств, что Сталин думал о «провокациях» и о преждевременности войны в 1941 году). Как показал Уэйли, многие исследователи допускали гипотезу ультиматума, и, возможно, к этому их побуждала кампания дезинформации, развязанная Гитлером. По, похоже, для самого Сталина идея ультиматума не играла решающей роли.
Основные психологические способы защиты, к которым прибегал Сталин накануне немецкого вторжения, можно теперь суммировать следующим образом: 1) отождествление с агрессором (Гитлером), 2) проекция своих (реальных или вымышленных) черт на этого агрессора, 3) отрицание обоснованности предупреждений и 4) различного рода рационализации. Первый из них был наиболее глубинным и эффективным средством защиты, находящимся в психологическом распоряжении Сталина. Большая часть его беспокойства по поводу Гитлера нейтрализовалась отождествлением с агрессором. К тому же остальные три способа рассеивали любые оставшиеся тревоги. Они создавали в мозгу Сталина внешне логичную, рациональную структуру. Гитлер не (отрицание) собирается нападать именно сейчас (рационализация), поскольку в его армии (Проекция) существуют инакомыслящие, а также из-за Британии (рационализация). Просто Сталин был недостаточно обеспокоен возможностью нападения со стороны Гитлера, чтобы воспринимать эту поверхностную защитную структуру более критично. А причиной такой ситуации являлось то, что его отождествление с агрессивным Гитлером уже устранило большую часть беспокойства.
Глава 12Элемент гомосексуальности
Интересно проследить, какими метафорами обычно пользуются историки и биографы при описании нацистски-советского пакта: «Гитлер безошибочно стал искать дружбы со Сталиным. Кавалер становился все более и более настойчивым…
Довольно точно можно определить время, когда Сталин наконец решил больше «не хмуриться и не капризничать»…» (116, 435–436).
«Сталин никогда не читал элегантный французский роман XVIII века «Опасные связи», где описываются уловки любви и предательств, которыми развлекалась дореволюционная аристократия. И все же игра, которую он вел летом 1939 года, была классической интригой, вызывающей в памяти чувственность дипломатии старой школы…» (301, 509).
«История этого альянса напоминает провинциальную мелодраму: любовь с первого взгляда, безграничная доверчивость, коварная измена, печальный конец…» (11, 287).
«…Чем агрессивнее становилась политика Гитлера, тем более настойчивым становился Сталин в своем ухаживании. И чем сильнее Сталин домогался его, тем наглее вел себя Гитлер» (178, 4).
Насколько я знаю, никто из этих исследователей не является большим поклонником психоанализа. И конечно же, никто из них не пользуется концепциями Фрейда для объяснения своеобразных отношений между Сталиным и Гитлером. И все-таки использование метафор ухаживания и любви говорит о том, что они, пусть непреднамеренно, почувствовали элемент гомосексуальности в этих отношениях. Это особенно ярко выражено в дерзкой и образной метафоре Джонатана Хаслама: «Последняя попытка привлечь внимание Германии с помощью торговли была предпринята в феврале 1937 года, и, хотя Гитлер не проявил интереса, такая альтернатива уютно обосновалась в чреве советской внешней политики в ожидании оплодотворения Германией» (147, 196).
Был ли в отношении Сталина к Гитлеру хотя бы некоторый элемент гомосексуальности? Были ли гомосексуальными (в любом смысле этого слова) его отношения с теми людьми, которые играли в его жизни важную роль (отец, Ленин, Троцкий, Бухарин, Черчилль и т. д.)?
Психоанализ показывает, что взаимоотношения любого мужчины со своим отцом в той или иной степени являются гомосексуальными: «мальчик не просто испытывает амбивалентные чувства к отцу и симпатизирует матери, но и в то же время он ведет себя как девочка и проявляет чисто женскую симпатию к своему отцу и, соответственно, ревность и враждебность по отношению к матери» (133. XIX, 33; 127, 333—334). Если с этим психоаналитическим постулатом можно согласиться, то он в полной мере может быть отнесен к Сталину, как это и сделал Фельдман: «Как, должно быть. Coco ненавидел старого Виссариона и как ему мечталось о сладкой мести! Вероятно, он от всей души мечтал, чтобы тот попал к нему в руки. Чувствуя невозможность подобной мести, его ego могло пытаться успокоить отцовский гнев мальчишески «византийскими» подлизыванием, раболепством, задабриванием, упрашиванием, умасливанием, то есть всеми приемами молодого льстеца. Вполне вероятно, что в своих мечтах Сталин представлял, как он возвращает расположение отца или, по крайней мере, тот грубо показывает свою симпатию, и для этого он перенимал манеру поведения матери. Многое в гомосексуальности происходит от таких неосознанных поступков» (126, 252).
Вся беда в том, что нет ни малейших свидетельств в пользу такой трактовки. Возможно, Фельдман прав. То есть он безусловно прав, если, как уверяют психоаналитики, все люди до некоторой степени бисексуальны (185, 52–54) и если близость к матери в сочетании с жестоким поведением отца является первичной причиной для проявления у мальчика женских черт (237, 353, 377). Но такая предварительная аргументация должна быть подкреплена конкретными фактами из детской биографии Иосифа Сталина.
Но никакие факты прямо на его гомосексуальность не указывают. Самое большее, что можно сделать, это догадываться, что у Сталина должны были быть гомосексуальные наклонности в детстве, поскольку, как показывает Такер, в зрелом возрасте он так интересовался нанесением побоев. Согласно Фрейду (133, XVII, 179–204) и Крису (80, 58–59), психоаналитическим значением фантазий битья является инфантильное желание быть любимым отцом. Мы знаем наверняка, что и маленький Coco, и его мать бывали биты Виссарионом. Если Coco уже в детстве начал извлекать сексуальные фантазии битья из воспоминаний об избиениях его самого и его матери, то в этом случае он мог бы реагировать знакомым для психоаналитиков образом.
У взрослого Сталина было эмоциональное отношение к гомосексуальности. Он не любил гомосексуалистов, таких, как советский министр иностранных дел Георгий Чичерин (97, 134; 131, 201). Хотя ему нравилось, когда его сравнивали с Иваном Грозным, он не мог не знать, что Ивана влекло к молодым мужчинам (см.: 166, 1). Он, очевидно, не одобрял гомосексуальных моментов во второй части фильма Эйзенштейна «Иван Грозный» (301, 436). Кинокритик Дуайт Макдональд следующим образом описывает гомосексуальные аспекты второй серии: «Из одиннадцати главных ролей только одна женская — похожая на ведьму Ефросинья. В фильме появляется необыкновенное множество молодых и — иначе не скажешь — красивых мужчин, чьи средневековые длинные волосы делают их похожими на девушек. У Ивана есть фаворит, кокетливый молодой опричник с дерзкими глазами, и Иван находит много причин для того, чтобы коснуться красивого молодого лица. Но Эйзенштейн стыдился гомосексуальных наклонностей, и их свободный показ означал отчаяние, а не радость. Существует ли что-нибудь менее привлекательное, чем сцена пира, где нет ни одной женщины и где Иван спокойно задумывает убийство Владимира? Правда, есть безумная мужская пляска, но танцоры кружатся скорее в отчаянии и неистовстве, чем в восторге и удовольствии» (202, 261–262).
«Два гомосексуалиста в фильме показаны в открытую, и оба — злодеи. Один из них — король Польши, который обитает среди изнеженных придворных, ходит в невообразимо огромном воротнике и, конечно, строит планы повести армию цивилизованной Европы против варварской Московии. Основным же является весьма странный персонаж — сын Ефросиньи Владимир, который предстает перед нами пьяницей, трусом и неженкой. Он постоянно говорит своей матери (женщине, чей вид делает диснеевских ведьм просто ангелами), что он не хочет быть преемником Ивана, что он не выносит кровопролития и что он мечтает только о мире. Эти сентиментальные излияния сопровождаются надуванием пухлых губок и девическим кокетством» (там же, 263).
Сталин не мог этого не заметить. Именно при Сталине гомосексуализм стал в Советском Союзе уголовно наказуемым деянием. Криминолог Валерий Чалидзе говорит, что «не вполне понятно, почему в 1933 г. было введено наказание за добровольное мужеложство между взрослыми» (60, 227). Но, возможно, все объясняет личное враждебное отношение Сталина к гомосексуализму. В конце концов, никто уже не спрашивает, почему были казнены Бухарин, Тухачевский, Зиновьев и др. От них избавились, потому что этого хотел Сталин. Гомосексуальность была поставлена вне закона, потому что Сталин пожелал сделать ее незаконной.
Однако враждебность Сталина в отношении гомосексуализма не исключает наличия в его жизни гомосексуальных фантазий и даже гомосексуальных поступков. С точки зрения психоанализа враждебность в отношении каких-либо явлений только указывает на повышенное внимание к ним. Возможно, Сталин «слишком сильно протестовал».
В анналах истории содержится только одно упоминание о действительно гомосексуальной связи в жизни Сталина. Предположительно, любовником был венгерский еврей К. В. Паукер, начальник личной охраны Сталина в начале и середине 30-х годов. Паукер, описанный Орловым как обладатель «неприлично красных и чувственных губ и страстных черных глаз», был целиком предан Сталину. Орлов вспоминает, как он узнал об особенных отношениях между Паукером и Сталиным: «Летом 1937 года, когда большинство руководства НКВД было уже арестовано, я случайно встретил в одном из парижс