сударств, которые лично имели дело со Сталиным (Гарриман, Черчилль, Рузвельт, Гопкинс, Тэннер и пр.). Количество достоверных сведений очевидцев о Сталине действительно достаточно велико, и многие из них могут с успехом быть использованы для психоанализа.
Еще одно преимущество психоаналитика состоит в том, что Сталин был диктатором. Политические события в стране, вероятнее всего, служат отражением рассудка признанного диктатора, нежели интеллекта других политиков в стране. Это следует из самого определения диктатора, то есть политика, который сосредоточивает все управление страной в своих руках. Если, например, мы хотим объяснить с точки зрения психоанализа советскую внешнюю политику после 1929 года, можно смело держать пари, что ее содержание будет иметь большее отношение к рассудку Сталина, чем к рассудку, скажем, Карла Радека или даже Максима Литвинова. Положение именно Сталина позволяло ему (сознательно, бессознательно, часто непоследовательно) претворять в жизнь свои представления о внешней политике, в то время как другие политические деятели были ограничены определенными рамками.
Это вовсе не означает, что Сталин имел полный контроль после 1929 года. Например, есть некоторые свидетельства о том, что «Сталин периодически терял дееспособность из-за проблем со здоровьем в первую половину семи — восьми послевоенных лет» (234, 179–180). Можно также отметить, как это сделал Гетти (137), что многие события в смутное время массовых арестов и террора в 1937–1938 годах выходили за пределы контроля Сталина. Но даже Гетти признает, что на Сталине лежит «главная ответственность за события, имевшие место под его руководством» (137, 9, курсив мой. —Д. Р.-Л.). Это утверждение можно также сравнить с несколько более умеренным заявлением Конквеста: «Все, что происходило в те годы, в конечном итоге должно уходить корнями в особый менталитет Сталина и правящей сталинской группы, то есть в субъективную силу, воплощенную в политической линии партии, которая использовала различные политические механизмы, имевшиеся в ее распоряжении, для создания и упрочения радикально нового порядка, неприемлемого для всех остальных в стране» (106, 3, курсив мой. — Д. Р.-Л.}.
Выражения «особый менталитет» и «субъективная сила» предполагают проведение психоаналитического исследования личности Сталина и его коллег на высшем правительственном уровне. Я принимаю приглашение провести исследование в той мере, в какой это относится к Сталину.
Многие источники, привлеченные мною для настоящей книги, написаны не на английском, а на других языках. Но там, где это возможно, я представил перевод на английский язык соответствующих отрывков. Переводы сделаны мною, если не оговорено особо.
По ходу работы над книгой я получил конструктивные замечания от многих людей. Среди них были: Билл Дикапо, Дан Броуэр, Сьюзан Берк, Алан Элмз, Джон Фаин, Джим Галлант, Бен Хельман, Соломон Иоффе, Валерий Джоссон, Магнус Люнггрен, Карл Менгес, Барбара Мильман, Маргарита Томпсон и Элизабет Вуд.
Большая помощь была оказана персоналом Внутреннего отдела Библиотеки Шилз университета штата Калифорнии в г. Дейвисе. Предоставленные мне гранты научно-исследовательским факультетом Калифорнийского университета, а также летний грант Российского и Восточно-Европейского центра университета Иллинойса в Шампейн/Урбана значительно ускорили проведение исследования.
Я выражаю признательность своим ассистентам по научной работе: Валерию Джоссону, Тому Куртцу и Джону Гивензу за оказанную мне помощь в поиске библиографических раритетов. И наконец, огромной благодарности заслуживает Хайнц Фенкль за терпение и многие ночные часы, которые он провел за компьютерной версткой книги.
Дейвис, Калифорния Май 1987 г.
Глава 1Личность и политика:некоторая предварительная психоаналитическая работа
Работа Роберта К. Такера «Сталин как революционер» (292) является наиболее полной научной психобиографией Сталина. Эта книга представляет собой первую часть запланированной трилогии (см. также: 289; 290; 292; 294; 296–298; 300)[6]. Психологические категории, используемые Такером, заимствованы не столько из общепринятого фрейдовского анализа, сколько от ревизионистов Эрика Эриксона и Карен Хорни (в частности, из ее работы «Neurosis and human growth», 1950). Также можно почувствовать влияние психоаналитических политических теорий Харольда Лассуэлла, но в то же время Такер (294) отвергает Лассуэлла в пользу Хорни.
Такер утверждает, что личность Сталина является решающим фактором в понимании хода советской истории вплоть до 1953 года — года смерти Сталина: «Вопрос психоисторического исследования влиятельного политического лидера — это не просто изучение личности субъекта по возможности систематическим методом проникновения в его сущность. Это, кроме того, поиск таких связей и взаимодействий личности с социальной средой и политической ситуацией, которые дают возможность личностному фактору стать исторически важным в каждом данном случае.
В рассматриваемом здесь случае объяснение результата — восхождение Сталина и последующая диктатура — следует искать в природе Сталина, в природе большевизма как политического движения, в сущности исторической ситуации советского режима в 20-х годах, а также в природе России как страны с традицией автократического правления и с расположенностью к нему народа. Но только путем выяснения сложной взаимосвязи всего этого можно определить, почему в этот момент личность оказалась, как с запозданием, но правильно предвидел Ленин, решающим пустяком (292, XVI).
Под личностью Такер подразумевает не просто минимум чисто физической энергии, настойчивости, организаторских способностей, личного интереса и политической проницательности, чем должен обладать каждый активный политик. Скорее, он имеет в виду уникальное сочетание личностных характеристик в одном особом политике, в данном случае сложную паутину поведенческих реакций и эмоций в жизни Иосифа Виссарионовича Джугашвили, известного под именем Иосиф Сталин.
Такер доказывает (289), что если бы личность Сталина не была решающим фактором, то было бы крайне трудно объяснить некоторые хорошо известные факты советской истории. Например, большинство специалистов по советскому периоду истории сходятся в том, что Большая Чистка в 1936–1938 годах, во время которой было арестовано, по различным оценкам, от пяти до девяти миллионов человек, нанесла чрезвычайный вред экономике и военной мощи Советского Союза. Это поставило Советский Союз vis-a-vis со смертельной опасностью со стороны несомненно враждебной нацистской Германии. Большая Чистка не могла быть «потребностью системы», как сказали бы социологи. Но никто не сомневается, что Большая Чистка была инициирована и поддержана Сталиным. Следовательно, она должна быть отражением, по крайней мере отчасти, личных потребностей Сталина, и некоторые из них, по утверждению Такера, были психопатологическими.
Другим примером может служить то, как изменилась жизнь в Советском Союзе после смерти Сталина. Если бы террор был неотъемлемой чертой советского общества или советской системы правления, нельзя было бы объяснить значительное снижение уровня террора после того, как умер Сталин: «Советские граждане настойчиво называют ослабление террора, возможно, наиболее существенным общим впечатлением от изменений, которые они почувствовали в послесталинской России…» (289, 571; ср.: 222, 115–116).
Вышесказанное не означает, что другие факторы, помимо личности Сталина, не повлияли на политические события в Советском Союзе во время сталинской эры. Сталин не смог бы выдвинуться без социального хаоса, который возник в результате первой мировой войны, революции 1917 года и гражданской войны. Ему был необходим бюрократический аппарат, подчиненный его воле, и он смог постепенно его выстроить. Он нуждался в эффективной полицейской силе, взаимодействующей с населением, способным привлекаться к различным формам устрашения и доносов (массовая психология советского народа в сталинское время должна еще быть изучена). Сталину требовались — и он в итоге получил — эти и другие внешние составляющие, необходимые для реализации внутренних потребностей его диктаторской натуры. Когда он умер, его личность перестала быть действующим фактором, и террор прекратился. Внешние составляющие еще сохранялись, но личность Сталина отсутствовала. Такер в этом случае оправданно соглашается с тем, что Гирш называет «соблазном разгадки тайн исторической эпохи, исходя из духовного мира одного индивида»(153, 424). Период с 1929 по 1953 год не зря зовется «сталинской эрой».
Вероятно, сталинский террор в Советском Союзе возможен до сих пор. Так думает Надежда Мандельштам (205, 568). Александр Зиновьев так не думает (26). Может быть, в этой стране до сих пор присутствуют условия, благоприятствующие росту такой диктаторской личности, как Сталин, в противовес другим странам, например Соединенным Штатам и большинству стран Западной Европы. Но какие бы ни были ответы на эти академические вопросы, ясно, что в течение первых десятилетий советской истории некоторые свойства личности Сталина действительно сочетались с внешними условиями таким образом, что дали ему возможность стать диктатором.
В своих психоисторических трудах Такер или косвенно (напр., 292), или прямо (напр., 289; 291) основывается на идеях, изложенных в интереснейшей работе Харольда Лассуэлла «Psychopathology and politics» (1960). Центральной из них является утверждение, что политическое поведение есть, по существу, воплощение «личных» интересов. По Лассуэллу, «политическая» фигура думает, что она действует в общественных интересах, то есть логически обосновывает свои поступки. На самом же деле, она действует на основе личных, «первичных» мотивов, в первую очередь тех, которые сформировались в детстве на базе отношений к членам родной семьи. Это «перенос личных мотивов с объектов семьи на общественные объекты» (187, 75). Например, «…подавляемая ненависть к отцу может быть повернута против королей и капиталистов, которые являются социальными объектами, играющими свою роль во главе или внутри общества» (там же). Посредством «процессов символизации» «обычные частные действия» оказываются связанными с «отдаленными социальными объектами» (там же, 186).