кже можем использовать самих себя — наши дневные грезы и ночные сны, ошибки при письме, нашу глубинную интуицию — как правомерные источники информации о Сталине.
Конечно, мы обязаны использовать все источники, проявляя должную научную осторожность, — например, рассматривая приснившийся прошлой ночью сон о «Дядюшке Джо», мы должны проявлять в той же степени скептицизм и сдержанность, что и при чтении весьма тенденциозной биографии Сталина, написанной Львом Троцким, а также жестокого, местами непоследовательного портрета тирана, данного Антоновым-Овсеенко.
Биографы и историки, конечно, всегда пользуются «здравым смыслом» и «суждением», решая, что сказать и о чем умолчать в отношении объекта своих исследований. Этот процесс принятия решения частично подразумевает использование интуиции для понимания того, как работает человеческий мозг. Историк Питер Гей говорит следующее: «Профессиональный историк всегда психолог, но психолог-любитель» (136, 6). Психоанализ предлагает способ избежать такого непрофессионализма, а также непосредственно помогает использовать интуицию в биографических и исторических целях.
Все это может показаться новшеством ученым, использующим традиционный подход в исследовании сталинского периода, но это вовсе не ново для психобиографов и психоаналитиков. Если, например, мы обратимся к недавно аннотированной Уильямом Гилмором библиографии психоисторических исследований, мы обнаружим, что в ряде его статей говорится о привлечении духовной сферы самого историка как источника изучения исторических личностей (139, напр., 7 [Эриксон], 13 [Де Мауз], 23
[Безансон], 30 [Девере]). Психоисторик Питер Лоуэнберг ссылается на психоаналитическое явление переноса при объяснении того, что происходит с ученым-историком: «Историк или исследователь переживает иллюзии и переносы в связи с материалом, который он исследует. Ему необходимо знать о них и использовать такие реакции как инструмент познания, с тем чтобы углубить исследование, как это делает современный психоаналитик» (195; ср.: 182, 228). Итак, сильные ощущения подсознательного происхождения, связанные главным образом с теми, что были испытаны людьми в раннем детстве (в моем случае — с отцом), неизбежно переносятся ученым, исследующим личность Сталина, на Сталина. Если ученый не использует такой перенос, тогда маловероятно, что он сможет проникнуть в подсознательный мыслительный процесс самого Сталина. Пользуясь терминологией Фрейда, без переноса ученому, который занимается изучением Сталина, будет трудно применить свое бессознательное «как рецептивный орган» к «передающему бессознательному» Сталина (133, XII, 115).
Но в этом заключен парадокс. Если я путаю Сталина со своим отцом (перенос) или если я принимаю себя за Сталина (отождествление, проекция), тогда как можно утверждать, что я «понимаю» Сталина? Возможно, напротив, я его неверно понимаю?
Так оно и есть. Но в идеальной психоаналитической ситуации такое неверное понимание должно отбрасываться. Со временем оно выбраковывается, так как при психоанализе налицо как анализирующий, так и анализируемый (в том случае, если в процессе оба лица выступают в одном, то процесс носит название самоанализа, наиболее известным примером которого является анализ Фрейдом его так называемого «сна Ирмы»). Историкам и биографам, находящимся в неведении относительно своих собственных переносов, отождествлений и проекций, то есть тем, кто не использует самоанализ, угрожает опасность представить объект своего исследования в неверном свете (но это вовсе не означает, что отсутствие самоанализа — единственная причина неверного толкования объекта). Я думаю, что в течение трехлетнего периода работы над своим объектом я добился некоторых успехов в определении того, в чем различие между советским диктатором и дерущимся костылем стариком, а также мною самим.
Но преимуществом самоанализа является нечто большее, чем просто способ избежать ложных выводов. В сущности своей люди очень сильно похожи друг на друга. Следовательно, они имеют много общего и со Сталиным. Так называемые «патологические» качества Сталина, по моему утверждению, нам понятны, так как и мы в какой-то степени ими обладаем (я обладаю ими, мой отец ими обладает, читатель книги ими обладает). Явления переноса, отождествления, проекции — это проявление потребности человека находить сходство. Иногда сходство отсутствует. Но чаще оно есть. Если бы его не было, мне кажется, сама тенденция его поиска давным-давно исчезла бы в результате процесса естественного отбора Дарвина. Таким образом, я мог сделать мгновенный и ошибочный вывод, что Сталину должен был нравиться роман Зощенко, потому что я восхищался им. Но я также пришел к другим, более убедительным выводам, основанным не на проекции, а на объективно различимых чертах личности Сталина, которые мне никогда не пришло бы. в голову искать, если бы они некоторым образом не соотносились бы с чертами моей личности или личности моего отца.
В настоящую книгу не включены записи самоанализа, сопровождавшего мой психоанализ Сталина (выдержки из дневников, приведенные выше, лишь малая часть айсберга мысленных образов и аффектов). Напротив, я отбросил самоанализ, раз он выполнил роль инструмента научного исследования.
Эффективный научный психоанализ, включающий отождествления, переносы, проекции и интуицию, необходимо использовать наиболее полно. Это касается меня, а не Сталина. Психоанализ и самоанализ соотносятся так же, как, к примеру, персональный компьютер IBM и тот текстовый редактор, которым я пользуюсь. Компьютер производит разного рода сложные операции, когда они мне необходимы, но вряд ли нужно было бы описывать эти операции в окончательном варианте распечатки.
Я не стану более обременять читателя подробностями своего самоанализа, несмотря на то что они, возможно, и сыграли существенную роль в процессе написания настоящей книги (об этом см.: «Послесловие»),
Глава 4«Битие определяет сознание»
В попытке найти причину возникновения некоторых черт личности диктатора Такер обращается к его детству.
Мать Сталина, Екатерина (Като, Кеке) Джугашвили, была обремененной тяжелым трудом женщиной-пуританкой, которая часто колотила своего единственного оставшегося в живых ребенка, но была безгранично предана ему (164, 10–12; 28, 28 и далее; 72, 360; 71, 153). Друг детства Сталина Давид Мачавариани говорит, что «Като окружала Иосифа чрезмерной материнской любовью и, подобно волчице, защищала его от всех и вся. Она изматывала себя работой до изнеможения, чтобы сделать счастливым своего баловня» (112, 34). В интервью американскому журналу Екатерина сказала: «…Coc был моим единственным сыном. Конечно, он был дорог мне. Дороже всего на свете» (175, 2). Позднее Екатерина была разочарована, когда ее сын так и не стал священником, хотя он и посещал духовную семинарию в Тифлисе.
Отец Сталина, Виссарион (Бесо), был сапожником, подверженным пьянству и приступам жестокости. Он избивал Екатерину и наносил маленькому Coco «незаслуженные, ужасные побои» (164, 10–12; contra: 44, № 5, 76; ср.: 79, 262; 75, 233–234). Был случай, когда ребенок попытался защитить мать от избиения отца. Он бросил в Виссариона нож и пустился наутек (72, 360). В другой раз Виссарион ворвался в дом, где находились Екатерина и маленький Coco, обозвал Екатерину «шлюхой» и набросился с побоями на нее и сына: «Минутой позже мы [Давид Мачавариани со своими родственниками и соседями] услышали звук бьющейся посуды, пронзительные крики жены [Виссариона], а маленький Coco, весь в крови, стремглав бросился к нам с криками: «Помогите! Идите быстрее, он убивает мою мать!» Мой отец и соседи с трудом уняли Бесо, который с пеной у рта и усевшись верхом на грудь Като душил ее. Чтобы утихомирить его, пришлось стукнуть его и связать по рукам и ногам. Моя мать занялась беднягой Coco, y которого на голове была рана, и, так как он боялся возвращаться домой, они с Като остались на ночь у нас, тесно прижавшись друг к другу на матрасе на полу» (112, 36–37).
Жестокого отца и мужа постигла страшная участь. Когда Coco было одиннадцать лет, Виссарион «…погиб в пьяной драке — кто-то ударил его ножом» (71, 145; см.: 44, № 5, 76). К тому времени сам Coco проводил много времени в компании молодых хулиганов Гори и развивал свои способности уличного драчуна (см.: 112).
Иремашвили говорит, что смерть отца «не произвела никакого впечатления на мальчика» (164, 12). Но, с точки зрения психоанализа, такое утверждение является в высшей степени наивным. Несмотря на жестокость Виссариона, он все же был до этого момента самым важным человеком в жизни Coco. Более того, едва ли Coc мог оставаться безразличным к человеку, который спал с его собственной матерью. И далее, именно нож Coco бросил в Виссариона, который впоследствии умер от ножевой раны. Ранее испытанное им желание смерти отца исполнилось буквально. Мысль о том, что можно фактически уничтожать своих противников, должно быть, закралась в подсознание Сталина задолго до того, как он начал осуждать, ссылать, сажать в тюрьму, казнить и другими способами уничтожать настоящих и воображаемых врагов, уже будучи взрослым человеком.
Взрослый Сталин не хотел признаться в том, что провел ранние годы в атмосфере насилия, царившей в доме. Когда биограф Эмиль Людвиг, частично использующий фрейдизм, прямо спросил Сталина об этом, тот решительно отрицал подобное утверждение: «Людвиг: Что Вас толкнуло на оппозиционность? Выть может, плохое обращение со стороны родителей?
Сталин: Нет. Мои родители были необразованные люди, но обращались они со мной совсем не плохо» (48, XIII, 113).
Здесь Сталин либо лжет, либо (что более вероятно) просто не помнит о тех ужасных побоях, которые испытал в детстве от отца. Несомненно, различные свидетельства о том, что в детстве его били, заслуживают большего доверия в этом вопросе, чем сам Сталин.
Такер утверждает (292), что побои, свидетелем которых был Сталин (и, я бы добавил, испытал на себе), в результате привели к сохранившейся на всю жизнь потребности бить оппонентов как в прямом, так и в переносном смысле (см. также: 126,136). Например, сформулированный Лениным применительно к борьбе социализма с капитализмом вопрос «кто — кого?» оказал на Сталина гипнотическое действие. Идея «бей кулака», бытовавшая в некоторых партийных кругах в 20-е годы, была с энтузиазмом воспринята Сталиным. На протяжении всего процесса о «заговоре врачей», проходившего как ра