Будто бы для влюблённых.
Тот крик и шум, который сопровождал день любви, такой недавный и такой смешной, был забыт. Котэссе казалось лишь миг, что она потерялась в толпе и опять стала чужой столичному городу; кто-то танцевал с кем-то, люди вставали в пары, забывая о мужьях и жёнах, что уж там говорить о просто любимых.
В этот миг, помнила она ещё из своего детства, легко было встретить таинственного незнакомца и влюбиться, но почти невозможно — найти того, с кем пришла.
Но стоило только оглянуться, как она натолкнулась буквально на Сагрона, улыбающегося, весёлого, тоже счастливого от этого удивительно тёплого зимнего праздника.
Он обнял её, властным жестом привлекая к себе, и девушка обвила руками его шею, почувствовав вдруг, как замёрзла.
Сагрон от своего пальто не избавился, только распахнул полы, наверное, в предыдущем танце, и она только теперь заметила: нет, надел всё-таки ту проклятую зелёную рубашку, от которой так старательно отворачивался в магазине.
Она ещё так смеялась…
Мужчина обнял её ещё крепче, и Котэсса прижалась к нему всем телом, радуясь неожиданному теплу. Она не знала, было ли дело в магии или, может быть, в огне вспыхнувших чувств, но доверяла ему сегодня больше, чем когда-либо прежде. Мелодия, завораживающая и мягкая, окружила их, будто бы укутала тёплым одеялом, и Котэсса улыбнулась, чувствуя, как утягивает куда-то вперёд странная волшба звуков.
Сагрон был таким родным, таким близким… даже не верилось, что совсем недавно она добровольно сбегала от него. Теперь Котэсса даже не считала преступным прижаться к нему, так, что было даже слышно гулкие удары его сердца. Он улыбался и шептал что-то ей в волосы, и, хотя девушка не слышала ни единого слова, ей казалось, что это были какие-то приятные признания, нежность и любовь, в которую не верилось при свете обыкновенного дня.
— Ты замёрзла, — промолвил он, прорываясь сквозь всеобщий шум. — И потеряла свою накидку!
— Ничего страшного, — рассмеялась Котэсса совсем по-детстки, хотя это была единственная её верхняя одежда. — Я потом куплю себе новую!
За стипендию, которую теперь не нужно отправлять родителям, за деньги, которые удаётся экономить, потому что в общежитии не так уж и дорого жить. Конечно, купит: теперь она может себе хоть что-то позволить!
Сагрон закружил её быстрее, повинуясь убыстряющейся мелодии, и потянул куда-то прочь, предчувствуя новый хоровод. Их вновь потянули следом, но он оказался более прытким; Котэсса даже не поняла, когда они успели свалиться в сугроб, но это было поводом разве что для смеха — отнюдь не для возмущения.
Холод снега не приводил в чувство; она только смеялась и смеялась, чувствуя, как промокает спешно зелёное сукно платья.
— Надо проводить тебя домой, — прошептал Сагрон, но так и не встал с сугроба. Котэссе самой не хотелось; детское безрассудство так охватило её, что она забыла и о склонности к простудам, и о том, что Дэрри был всего лишь её преподавателем.
Если до сих пор можно было так говорить о нём.
Он выбрался из снега крайне неохотно и с трудом; вокруг белых гор, сверкающих, будто драгоценные, собралось уже много желающих в них поваляться. Кто-то играл в снежки, руками загребая снег и швыряя его в кого ни попадя, и Котэсса сама была готова поддаться и ответить обидчикам, но Сагрон, забыв и о накидке, ни о том, что мог высушить их одежду щелчком пальцев, потянул их прочь.
…Общежитие безмолвствовало. Котэсса даже не успела поразиться, как тут было тихо, когда оказалась у дверей в собственную комнату — и ей всё ещё было трудно разжать пальцы, сжимающие мужское запястье, и всё ещё не хотелось, чтобы он уходил.
В этой вспышке безрассудства, признаться, она была готова даже увлечь его за собой, помня о пустующей комнате, о том, что соседки вернутся только к утру, но перехватила вовремя предупредительный взгляд; будто бы и Сагрону в один миг перестало быть важным проклятие.
— Мы завтра увидимся? — спросила она одними губами, зная, что шёпот очень тих для того, чтобы звучать, как полноценный вопрос.
— Конечно, — улыбнулся ей Сагрон. — Конечно, увидимся.
Котэсса поверила — она почти упала в свою комнату, но так и не отпустила его руку, пока били колокола, оглашая о начале нового года. И лишь после последнего удара разжала пальцы и провалилась в холод ледяного платья.
Глава 24
Весь НУМ шумел — точнее, даже гудел на одной низкой ноте. Звук исходил откуда-то из подвалов; Сагрон услышал его ещё в тот момент, когда зашёл в университет.
И принесла же его неладная, в выходной-то день!
Но это поражало. Гул, стойкий, сильный, напоминающий толпу ругающихся людей, притягивал к себе, словно магнитом. Сагрон никогда прежде особо не доверял плохому предчувствию, но сегодня буквально ринулся вниз по ступенькам, чувствуя, что случилось что-то плохое. Очень плохое.
Ступеньки под ногами едва ли не летели. После вчерашнего новогоднего счастья остался только странный осадок, благо, не алкогольный, не то он списал бы на него странные звуки, но чувства всё ещё были обострены от переизбытка магии в воздухе, и Сагрон буквально чувствовал, как мощное постороннее волшебство пыталось вырваться из наброшенной на него клетки.
В подвалах оказалось не так уж и много народу. Прежде здесь было множество артефактов, по крайней мере, так вещала история магии и её преподаватели, забивавшие никому не нужной ерундой головы студентов, но сейчас нельзя было найти ничего толкового. Только пустые застеклённые камеры, совершенно беззащитные и не заколдованные.
Совершенно недавно в одну из таких поместили артефакт, втягивающий в себя чужие проклятия. Музыкальная шкатулка, перестающая играть, когда её никто не дёргал, красовалась на своём постаменте, и стекло вокруг неё пылало с такой силой, что даже прикоснуться было страшно.
Сагрон отлично знал, как такое снимается, но не сомневался, что морочиться пришлось бы долго. Да и внутри, вероятно, присутствовало немало дополнительных заклинаний, которые обязаны были защитить шкатулку, вот только разве хоть одно из них активировали? Должны были сделать это сегодня утром, когда артефакт наконец-то освободится от уже использованного проклятия, изжившего своё.
Он, говорили, отлично работал с теми заклинаниями, что имели специфическое условие. Артефакт не был живым, потому всевозможное "пока один из вас не полюбит" или "через несколько поколений один из вас умрёт" он уничтожал на раз. Только чёткие "на год" и "на тридцать лет" занимали его на отведённый срок, и потому с такими проклятиями к магическому чуду не подпускали.
Много лет назад кто-то один прорвался. Ещё во время магической войны слил сюда проклятие на несколько поколений, вот оно и крутилось до новогодней ночи, а несколько часов назад должно было угаснуть и освободить артефакт. Тот бы исследовали, может, и размножили бы…
Но не успели.
Один из стражников-магов, призванный охранять артефакт и справляющийся с этим делом вот уж довольно долгое время, лежал с разбитой головой. Над ним крутилось два или три целителя; судя по спешке, мужчину пришлось вытаскивать с того света. Он потерял много крови, но дышал, и это внушало надежду.
Второй был просто мертвенно бледен, то, впрочем, тоже жив. Он сидел, пошатываясь взад-вперёд, и бормотал что-то, смотрел на свои руки, на пальцы, чесался, будто бы пытался избавиться от чего-то, стряхивал с себя невидимых насекомых…
Проклятие иллюзии, одно из самых противных, окутало его сплошной пеленой, и опытный маг, склонившийся над ним, пытался вытянуть в маленький камень последствия чар.
Но самое страшное было дальше. Стекло лежало под ногами — осколками и мелкой крупицей. Осталось несколько кусков и внутри камеры-клети, и те всё ещё пылали огнём, только уже совсем слабым. Черта вспыхивала, только когда через неё кто-то переступал, потому женщины деловито поднимали юбки.
Колдуньи-боевики, две, впрочем, были в брюках, заправленных в высокие сапоги; они переступали через пламя, не боясь обжечься, командовали друг другом и то и дело обращались к человеку, застывшему у самого артефакта.
Это был мужчина, высокий, весь в тёмном, как и все королевские боевые маги. На его рукаве красовалась эмблема королевской защиты, яркая, словно то знамя. Он склонился над музыкальной шкатулкой и изучал её, словно было непонятно: кто-то занял артефакт своим проклятием.
И самое отвратительное, что не было даже шансов узнать, каким именно. Сколько лет подряд бились над предыдущим! Артефакт, защищая человечество от собственного влияния, закрывался так прочно, что до истечения срока его невозможно было вскрыть. В прошлый раз слили что-то пустяковое, чисто вредительства ради, а теперь…
Сагрон мог только предполагать.
Он почувствовал, как за него зацепились чужие взгляды, пристальные, внимательные. Как окликнули мужчину, стоявшего у артефакта. На фоне говорил что-то громко профессор Куоки, призывая к спокойствию, Хелена Ольи тоже что-то требовала, то ли воды, то ли объяснений…
Сагрон смотрел на мага.
Он действительно напоминал тёмного колдуна, как ложно свидетельствовала его мрачная одежда. Статный маг, темноволосый, загоревший от постоянного пребывания на солнце и на ветру во время выездных заданий, с чёрными глазами — и непроницаемым выражением лица. С одной узкой, в несколько волосков, светлой прядью, откатом от того самого заклинания — надо же, даже не прячет за иллюзией.
Ирвин Сияющий, работник Следственного Бюро, глава отдела Борьбы с Магической Преступностью собственной персоной. Человек известный в широких и в узких кругах. Принципиальный до жестокости, самоуверенный, могущественный маг, способный остановить кого угодно в схватке.
Боевой маг, в котором от природы не было ни капли этой магии. Целитель, забывший о собственном призвании.
И его бывший друг.
Сагрон сглотнул, но сделал несколько шагов вперёд. Ирвин почему-то пугал его одним своим видом, да и тем, как смотрел на всех вокруг, с какой гордостью и злостью. Особенно на профессора Куоки.