Один из двух обвиняемых в совершении террористического акта в штате Оклахома (США) в 1995 г., когда во время взрыва административного здания погибло 168 человек, 28-летний Маквей был буквально завален неистовыми письмами женщин. Они признавались ему в любви, хотя никогда раньше его не видели. Одна из жительниц штата Иллинойс послала ему одиннадцать писем, в которых выражала желание стать "его девушкой". Гнусный убийца Басаев, от рук которого и его банды погибли десятки мирных жителей в г. Буденновске Ставропольского края в 1995 г., со временем, после первых ошеломляющих сообщений, предстал в российских средствах массовой информации этакой симпатичной фигурой, отважным и умным человеком, вызывающим даже восхищение; журналисты, которые встречались с ним, обращались к нему на "ты", как к близкому человеку, называли по имени.
Здесь, как и в случае с Маквеем, массовые убийства остались по ту сторону нравственности, а предметом ничем не прикрытого первобытного восторга стала всеразрушающая агрессия, персонифицированная в тех, кого с полным основанием можно назвать врагами человечества. Общественное сознание и общественное мнение слишком часто согласны с убийством, чтобы игнорировать этот факт. Они способны, подобно Ивану Карамазову, проявить всяческую снисходительность к убийце и никакой — к палачу. Это совсем не странно, ибо палач не просто чужой, а особый человек и его особость внушает ужас и одновременно щекочущий нервы интерес, поскольку он как никто другой верно служит смерти. Палач — персонаж добровольный. Убийца в глазах толпы — часто вынужденный, к тому же свой и такой понятный.
Древние люди относились к убийцам достаточно настороженно и устанавливали дистанцию между ними и остальными людьми, причем табу распространялось и на воинов, одержавших победу над врагом. По мнению Д. Д. Фрезера ("Золотая ветвь"), поводом для обременительных ограничений, налагаемых на победителей в час их триумфа, является, возможно, боязнь гнева духов убитых ими врагов. Табуированным лицам, в данном случае убийцам и воинам, поразившим врагов, необходимо было жить отдельно от женщин, избегать полового общения с ними, употреблять уже использованную другими посуду и т.д. Так, когда на острове Тимор отряд воинов возвращается с победой и приносит головы побежденных врагов, обычай запрещает предводителю отряда возвращаться непосредственно к себе домой. В его распоряжение предоставляется особая хижина, в которой он с целью телесного и духовного очищения должен провести два месяца. У племен устья реки Ванигелы в Новой Гвинее человек, который отнял у другого жизнь, считается нечистым до совершения подобающих обрядов. Убив человека, он должен как можно скорее очистить себя и свое оружие. Басуты по возвращении с поля битвы совершают специальное омовение. Необходимо, чтобы воины как можно скорее очистились от пролитой ими крови, иначе тени жертв будут непрестанно преследовать их и нарушать их сон. Молодые храбрецы у натчей в Северной Америке, добывшие свои первые скальпы, были обязаны на протяжении шести месяцев соблюдать некоторые запреты: им не разрешалось спать с женами и употреблять в пищу мясо.
Все эти виды изоляции и очистительные обряды имели одну цель: отогнать, запугать и умиротворить душу убитого. Как это далеко от нас, с нашими триумфальными арками, торжественными шествиями победителей, деланиями из них национальных героев (как это было в случае с Басаевым), награждениями орденами и т.д.! Древние в значительно большей степени, чем мы, ощущали единство живых с мертвыми, а поэтому пытались умиротворить души последних, причем, напомню, речь шла не о соплеменниках, а о представителях других народов, убитых в битве. Для нас очень важно здесь зафиксировать, что и такие убийцы считались нечистыми.
Согласно Д. Д. Фрезеру, тот же смысл отогнать, умиротворить душу убитого первоначально имело аналогичное очищение человекоубийц, обагривших свои руки кровью соплеменников. Они тоже должны были пройти очистительные обряды. Так, у индейцев омаха из Северной Америки за родственниками убитого оставалось право предать смерти убийцу, но иногда, соглашаясь принять от него подарки, они от этого права отказывались. Если убийце сохраняли жизнь, то на срок от двух до четырех лет ему вменялась обязанность соблюдения строгих предписаний. Он должен был ходить босым; ему запрещалось есть подогретую пищу, возвышать голос, озираться вокруг. Ему предписывалось завертываться в плащ и завязывать его на шее даже в жаркую погоду; он не должен был допускать, чтобы плащ ниспадал и развевался. Ему не разрешалось размахивать руками — их следовало держать прижатыми к туловищу. Он не имел права расчесывать волосы. Оставаться с ним в палатке разрешалось только родственникам. Никто не желал разделять с ним трапезу. Причиной всех запретов и ограничений Д. Д. Фрезер считает то, что убийца преследуется душой убитого и поэтому опасен.
Весьма красноречивы сведения о существовавших в Древней Греции запретах, которые распространялись на убийц. Их приводит Д. Д. Фрезер в своей книге "Фольклор в Ветхом Завете". Убийца для древних греков — человек зачумленный, окруженный ядовитой атмосферой, зараженный дыханием смерти, одно лишь его прикосновение губит землю. Убийца, подвергнутый изгнанию, против которого в его отсутствие было возбуждено новое обвинение, имел право вернуться в Аттику для защиты, но не мог ступить ногой на землю, а должен был говорить с корабля, но даже кораблю нельзя было бросить якорь или спустить трап на берег. Судьи избегали всякого соприкосновения с обвиняемым и разбирали дело, оставаясь на берегу. Чтобы совершенно изолировать убийцу от земли, существовало и такое правило, что если обвиненный в убийстве человек после кораблекрушения был выброшен на берег той страны, где он совершил преступление, то ему разрешалось оставаться на берегу, пока не подоспеет на помощь другой корабль. Но от него требовалось держать все время ноги в морской воде, — очевидно, чтобы исключить или ослабить проникновение яда в землю, который, как считалось, исходит от человекоубийцы ".
В многочисленных табу на убийц явственно звучит их общественное порицание, четкое представление о них как о людях, представляющих огромную опасность, а поэтому вызывающих сильнейший страх. Создается впечатление, что именно страх, что убийца, даже если он убил врага во время битвы, может навлечь на остальных страшные беды, занимает главенствующее положение в отношении древних к подобным людям. Отсюда вытекает, что убийца наделялся каким-то весьма опасными свойствами, хотя неясно, те ли это свойства, которые привели его к убийству, или они являются следствием такого поступка. Учитывая особенности первобытного мышления, вполне можно предположить, что второй вариант вполне реален. Вне зависимости от отношения к самому убийце, объектом особой заботы было умилостивление души убитого. Таким образом, угрозу таили в себе и убийца, и душа убитого. Это органически вписывается в общую картину постоянных опасностей, которые непрерывно переживал древний человек. Можно уверенно предположить, что подобные переживания могли порождать защитную агрессию, психологически оправданную.
Таким образом, в жизни первобытных людей можно обнаружить то, что могло бы остановить тогда некоторых потенциальных убийц, особенно учитывая небольшие по количеству людей племена и общины того времени и тесную социально-психологическую взаимозависимость их членов. Предание о матереубийце Оресте и предание об Алкмеоне, тоже матереубийце, которых преследовали духи убитых матерей (фурий), отражают страх древних греков перед теми, кого преследует озлобленная душа, а также представление об особой ответственности тех, кто поднял руку на мать.
убийство насилие смерть тревожность
4. "Справедливое" убийство
А. Камю писал, что как только человек допустил возможность убийства, хотя бы и единственный раз, он должен признать убийство всеобщим правилом. Но такое утверждение ни на чем не основано и несколько упрощает проблему. Многие убийцы, особенно те, которые совершили преступления в быту, полностью согласны с тем, что такое деяние исключительно порицаемо. Бывший убийца вполне может защитить другого человека, даже не обязательно близкого, от посягательства на его жизнь. Большинство убийц, в первую очередь те, кто совершил это преступление один раз, отнюдь не отвергает другие правила и ценности. Так, многие из них никогда не крадут и не грабят, способны на искреннюю привязанность к друзьям и любовь к женщинам, могут добросовестно работать и выполнять общественный долг. С другой стороны, люди, которые в основном находятся за рамками нормального социального общения, прежде всего алкоголики, привычные тунеядцы и бродяги, сравнительно редко совершают убийства. Одним словом, здесь все гораздо сложнее.
Убийство становится допустимым, если люди воспринимают его безразлично, если они ни во что не верят или верят в то, что не имеет ничего общего с духовностью и гуманностью, и не имеют ценностей, связанных с ними. Убийство приемлемо, если появляются доводы "за" и "против" него, если решение об убийстве или даже его абстрактной возможности принимается в соответствии не с совестью, а с логикой, если можно мириться с убийством, совершенным другим, если человеческая жизнь рассматривается лишь как ставка в игре, если результат все, а способы его достижения ничто. В последнем случае находится много оправданий убийствам, особенно если цель не связана с приобретением материальных благ и тогда будут реальны массовые убийства людей под знаменем свободы и торжества идей.
И все-таки чужая жизнь не для каждого убийцы пустяк, напротив, некоторые из них оценивают ее достаточно высоко как ту цену, которую они платят для решения своих столь же высоко ценимых целей. Преступник смутно ощущает, что, чем больше возмущена общественная мораль, тем больше психологических и иных благ он может ожидать для себя, тем успешнее могут решаться его личные проблемы. Поэтому убивают своих малолетних детей и любимых жен без каких-либо намеков на ревность. Очень похоже на это поступали люди древних народов, например семитских, которые в особо важных случаях приносили в жертву богам своих детей.