Ведь можно же верить, что смерть всего лишь бесконечный сон без сновидений... Эти слова не очередная попытка дать афористическое определение смерти, хотя выраженный в них подход вполне возможен, как, впрочем, и юмористический, который я считаю в данном случае, как ни покажется странным на первый взгляд, самым здоровым. Смех над смертью — разве можно представить себе ее более полное поражение!
5. Чувство вины
Чувство вины можно отнести к числу основных двигателей человеческого поведения. Согласно Г. Маркузе, который опирался на фрейдовскую структуру личности, чувство вины возникло следующим образом.
В ходе развития Я появляется другая психическая "инстанция" — сверх-Я. Оно возникает из длительной зависимости ребенка от своих родителей, и родительское влияние остается его ядром. Впоследствии, восприняв множество общественных и культурных воздействий, сверх-Я сгущается в могучего представителя устоявшейся морали и того, что принято называть высшими ценностями человеческой жизни. Теперь внешние ограничения, сначала налагавшиеся на индивида родителями, а затем другими социальными инстанциями, интроецируются в Я и становятся его сознанием. С этого момента в душевной жизни постоянно присутствует чувство вины — потребность в наказании, возникающая в результате нарушений или желания нарушить эти ограничения (в особенности в Эдиповой ситуации). Обычно Я приступает к вытеснениям по заданию и поручению своего сверх-Я. Однако скоро вытеснение и чувство вины становятся большей частью бессознательными, иначе говоря, автоматическими.
У личности, страдающей нервными расстройствами, неумеренная суровость сверх-Я, бессознательное чувство вины и бессознательная потребность в наказании, по-видимому, несоизмеримы с действительно "греховными" побуждениями индивида. Закрепление и усиление чувства вины на протяжении зрелости нельзя удовлетворительно объяснить, исходя из еще острой опасности индивидуальных побуждений. Пережитое самим индивидом не может дать достаточного объяснения индивидуальным реакциям на ранние травмы. Г. Маркузе, ссылаясь на работу 3. Фрейда "Человек Моисей и монотеистическая религия", считает, что индивидуальные реакции отклоняются от индивидуального опыта способом, гораздо лучше отвечающим прообразу некоего филогенетического события и сплошь да рядом допускающим объяснение через влияние такого события. Следовательно, анализ психической структуры личности необходимо продолжить за черту раннего детства и вернуться от предыстории индивида к предыстории рода. Г. Маркузе приводит высказывание О. Ранка о том, что в личности действует "биологическое чувство вины", которое отвечает потребностям рода (25).
Таким образом, согласно упомянутым авторам, чувство вины не может быть понято, только если исходить из индивидуальной истории данного человека, и объяснительная конструкция неизбежно должна опираться даже не на историю, а на предысторию рода, на отзвуки первобытного человека. Развитие цивилизации, по Г. Маркузе, все еще определяется ее архаическим наследием, и это наследие охватывает не только предрасположенности, но также и содержания, следы памяти о переживаниях прежних поколений. Чувство вины рассматривается здесь в качестве решающего психологического момента, отделяющего первобытную орду от цивилизации и кладущего ей начало. Важность чувства вины заключается в том, что оно становится внутренним свойством человека и регулятором его поведения, поскольку сохраняет главные запреты, ограничения и отсрочивает удовлетворение. На этом стоит цивилизация.
Эти мысли подводят к естественной необходимости различения роли чувства вины в истории человечества и становлении цивилизации и его же роли в жизни отдельного человека. Говоря об этом втором уровне, который в данной работе интересует меня прежде всего, нужно отметить, что чувство вины не следует выводить главным образом из эдиповых ситуаций (вообще эдипов комплекс чудовищно преувеличен 3. Фрейдом), поскольку в жизни человека должны быть и другие ситуации, которые неизбежно могли породить самоупрек, сознательный или неосознанный. Следовательно, важно выделить онтологический, индивидуальный уровень рождения и функционирования чувства вины. У конкретного индивида это не только совокупность интериоризированных, усвоенных им правил и запретов, но и то, что может вызывать у него угрызения совести в связи с тем, что он их нарушил.
Иногда переживания вины весьма туманны и неопределенны, поскольку человек не понимает, что, собственно, его мучает, поскольку обстоятельства, в той или иной мере связанные с каким-нибудь важным запретом, могли иметь место в далеком прошлом, например, в детстве, и были вытеснены. Это может порождать тревожность, которая тем выше, чем непонятнее причина появления чувства вины. Тот, кто активизирует переживания, связанные с чувством вины, рискует стать объектом агрессии данного лица. При этом чем тяжелее переживания вины, чем больше они затрагивают наиболее значимые представления индивида о самом себе и снижают его самооценку, что всегда тяжело, тем вероятнее насилие. Дело в том, что в определенных случаях человек не может принять самого себя, поскольку снижается его самооценка, его начинают мучить поиски причин такой внутриличностной ситуации и выхода из нее.
Одним словом, наказан может быть тот, кто демонстрировал данному человеку, что он плох потому, что нарушил какую-то очень важную норму, или действовал, не принимая во внимание очень существенный запрет, который он декларировал сам для себя.
Очень остро переживал чувство вины Позднышев — герой рассказа Л. Толстого "Крейцерова соната". По-видимому, данное переживание относится к числу ведущих мотивов поведения этого литературного персонажа, в первую очередь убийства жены. Обстоятельные, часто гневные и обличительные размышления Позднышева о сексуальной жизни людей отражают идейные и нравственные позиции и искания самого Л. Толстого, о чем он прямо поведал в своем послесловии к рассказу. Но эти же размышления раскрывают мучения Позднышева по поводу своей вины перед женщинами, имея в виду прежде всего плотский, сексуальный аспект. Причем все связанные с этим психотравмирующие переживания носят исключительно бессознательный характер, он ни разу о своем чувстве вины не сказал прямо, но тем не менее постоянно, хотя и очень приглушенно, звучит горький упрек самому себе.
И до женитьбы Позднышев был склонен к серьезным самообвинениям в связи со своей сексуальной жизнью. С самого начала семейные отношения у него стали складываться весьма неудачно, что он был склонен приписать своим неправедным добрачным сексуальным связям. Это способствовало и усилению чувства вины, и концентрации, персонификации такого чувства на жене. Враждебное отношение к ней возникло и спонтанно развивалось постольку, поскольку она все время демонстрировала ему его вину, и ее убийство носило субъективный смысл уничтожения психотравмирующего фактора.
Именно это я считаю действительным, хотя и бессознательным мотивом совершенного Позднышевым убийства, а отнюдь не ревность на фоне постоянно нарастающей неприязни и даже вражды между супругами. К этой мысли подводит, быть может, и не желая того сам Л. Толстой: никаких объективных, видимых данных измены жены у Позднышева не было, она лишь ужинала со скрипачом у себя дома в отсутствие мужа, правда, в поздний час. Отнюдь не случайно, что поведение Позднышева на суде было понято так, что он хотел реабилитировать честь жены.
Весьма информативны в свете сказанного следующие слова в рассказе убийцы: "Если бы явился не он, то другой бы явился. Если бы не предлог ревности, то другой". Я особенно выделяю слова "если бы не предлог ревности, то другой", поскольку они свидетельствуют о том, что у него сформировалось устойчивое желание уничтожить жену (об этом же говорит и она: "Добился своего, убил..."), для чего был достаточен любой повод. Это желание возникло только из-за переживания чувства вины.
Сам Л. Толстой говорит устами Позднышева, Л. Толстой, которого мучило чувство вины и в аспекте общения с женщинами. Это отчетливо вытекает из "Послесловия к "Крейцеровой сонате", отсюда призыв писателя даже к супругам заменить плотскую любовь "чистыми отношениями сестры и брата". Его вообще всегда мучило чувство вины, и это во многом определяло его размышления и сомнения, мощно стимулировало его поступки, особенно во второй половине жизни, в том числе последний трагический уход из дома. Чувство вины по отношению к женщинам совсем необязательно должно было появиться в результате донжуанского поведения самого Л. Толстого, даже если оно имело место. Вина могла бессознательно ощущаться им как следствие грехов всех мужчин перед всеми женщинами, но персонифицированных в нем самом. Если чувство вины это не только то, что пережито конкретным человеком, пусть и в далеком детстве, но и всем человечеством и сохранилось в архаичных слоях психики, почему не предположить, что такой механизм мог действовать и в данном случае.
В ситуации с Позднышевым, как и в других аналогичных историях, не имеет значения, обоснованы ли, жизненны ли те ценности, которые данный персонаж определил для себя как исключительно важные. Главное, чтобы они представлялись ему таковыми. Непонятно, конечно, почему у Позднышева сформировался запрет на сексуальную жизнь. Вполне можно предположить, что связанное с ней чувство вины у Позднышева есть следствие эдиповой ситуации, выражаясь в терминах 3. Фрейда и Г. Маркузе.
Некоторые психиатры, в частности Ю. Л. Метелица, обратили внимание на то, что некоторые люди становятся жертвами насилия потому, что они оказались беспомощными, неспособными произвольно осуществить какие-то защитные действия в опасной для них ситуации. Иными словами, они проявляют жизненное бессилие, что часто бывает следствием мазохизма. Как точно подметил Э. Фромм, мазохист нуждается в "дополнении" себя другим существом, он ищет симбиотические взаимоотношения, в частности с садистом или с лицом с "просто" доминантным или авторитарным характером. Происх