– Помню, – отвечает Джулс. – Мне приснилось, что его выдернули.
Джулс встает. Они с Томом завтракают орехами, лайка – консервированным тунцом.
– Давай перейдем через дорогу, – предлагает Том.
Трава лужайки сменяется асфальтом. Том с Джулсом снова на улице.
Солнце припекает. На свежем воздухе чудо как хорошо. Том хочет об этом сказать, но Джулс окликает его первым.
– Том, а это еще что?
Том, с завязанными глазами, поворачивается.
– О чем ты?
– Здесь какие-то колышки, Том. Похоже… Здесь палатка.
– Посреди улицы?
– Да, посреди нашей улицы.
Том подходит к Джулсу. Его метла касается чего-то, судя по лязгу, металлического. Том опасливо тянется во мрак и касается находки Джулса.
– Не понимаю, – говорит Том, кладет метлу на землю и обеими руками ощупывает край брезента, натянутого выше его роста. Вспоминается уличная ярмарка, на которую он однажды водил дочь. Дороги тогда перекрыли оранжевыми конусами. Сотни художников и скульпторов продавали свои работы – картины, рисунки, статуэтки. Продавцов разместили рядами – пойди пересчитай их! Каждый выставил свой товар в брезентовой палатке.
Том заходит в палатку, поднимает метлу над головой и прочерчивает широкую дугу. Здесь лишь четыре столбика, на которые натянут брезент.
«Военные», – думает Том. Палатка явно не ярмарочная.
В детстве Том слышал, как мать хватается перед подругами, мол, ее сын «не пасует перед трудностями». «Он старается решить любую проблему, – говорила она. – Интересуется каждой мелочью в доме». Тому вспоминались улыбки на лицах маминых подруг в ответ на такие рассказы. «Игрушки? Игрушки ему не нужны, – заявляла мать. – Ветка дерева для него игрушка. Провода за магнитофоном – игрушки. Понять, как открывается окно, – любимая игра». В таком ключе описывалась вся жизнь Тома. «Ему нужно знать, как что устроено. Задайте Тому вопрос. Если он не сможет ответить сразу, то непременно выяснит. Он из тех, кто решает проблемы. Любые». Том не считал свой характер исключительным, пока не родилась Робин. Дочкин интерес к сути вещей потряс его. Сейчас он стоит у палатки и чувствует себя не то мальчишкой, желающим понять, как устроена палатка, не то родителем, предостерегающим его об опасности.
Том с Джулсом долго ощупывают палатку.
– Может, она нам пригодится, – говорит Том, но Джулса уже нет рядом с ним.
Том перебирается через дорогу и на голос Джулса идет на лужайку.
Так они оказываются у первого незапертого дома. Глаза в нем лучше не открывать. Том с Джулсом переступают порог.
В доме гуляют сквозняки. Значит, окна можно не проверять: они точно открыты. В первой же комнате метла Тома упирается в груду коробок. Ясно, что хозяева дома готовились к отъезду.
– Джулс, проверь здесь, – просит Том. – Я пойду дальше.
Убежище они покинули двадцать четыре часа назад.
Под ногами ковер. Том медленно пробирается по чужому дому. Вот диван. Вот стул. Вот телевизор. Джулса и лайку здесь почти не слышно. В раскрытые окна дует.
Вот стол. Том проводит рукой по его поверхности и что-то нащупывает.
«Миска», – думает он.
Том поднимает ее и слышит, как на стол что-то падает. Ощупав поверхность стола, Том находит нечто неожиданное.
Вроде бы ложка для мороженого, но поменьше.
Том проводит по ложке пальцем. К ней что-то прилипло. Том вздрагивает. Это не мороженое. Однажды он уже касался чего-то подобного.
«На краю ванны. Возле дочкиного запястья. Кровь была такой. Густой. Мертвой. Кровь Робин…»
Дрожа, Том подносит миску к груди, а ложку откладывает. Он ведет пальцем вниз по гладкой керамической поверхности, касается чего-то, лежащего на дне. Охает и роняет миску на ковер.
– Том!
Том отвечает не сразу. Он и такого однажды касался.
Робин принесла это из школы, с урока природоведения, и держала в банке из-под кофе, куда собирала мелочь. Том обнаружил трофей, когда Робин была в школе. Обнаружил, потому что искал источник мерзкого запаха.
Трофей, поблекший шарик, обнаружился в банке, прямо на монетах. Между пальцами Тома шарик с хлюпаньем сжался.
Свиной глаз. Препарированный. Робин говорила, что на природоведении они проводили опыты.
– Том, что у тебя случилось?
«Джулс зовет. Ответь ему».
– Том!
– Все нормально, Джулс. Просто я что-то уронил.
Том пятится, спеша уйти из комнаты, и касается чего-то рукой. Снова знакомое ощущение.
«Это плечо, – думает Том. – За столом сидит труп».
Том представляет себе труп, восседающий на стуле. Безглазый.
Сперва Том и шевельнуться не может, стоит лицом к безглазому. Потом бросается прочь из комнаты.
– Джулс, пошли скорее отсюда!
– В чем дело?
Том рассказывает. Через пару минут оба выбираются из дома, решив вернуться в убежище. Одной собаки хватит. После палатки и того, что Том нашел в миске, задерживаться нигде не хочется.
Они пересекают лужайку. Одну подъездную аллею. Потом другую. Лайка тянет Джулса. Том едва за ними поспевает. Он боится, что во мраке своей повязки теряет ориентир, и зовет Джулса.
– Я здесь! – отвечает тот.
Том идет на голос приятеля.
– Том, лайку в гараж как магнитом тянет, – говорит Джулс.
Тому до сих пор не по себе от находки в незапертом доме и еще больше не по себе от бессмысленной палатки посреди улицы. Он хочет домой, а Джулс рвется выяснить, что так заинтересовало собаку.
– Гараж отдельно стоящий, – сообщает Джулс. – Пес волнуется, словно там кто-то живой.
Боковая дверь заперта. Джулс находит лишь одно окно и разбивает. По его словам, окно закрыто картонкой. Окно маленькое, но кому-то нужно в него влезть. Джулс говорит, что полезет он, но Том готов к нему присоединиться. Пса привязывают к водосточному желобу и оба влезают в окно.
В гараже раздается рык.
Том поворачивается к окну, но Джулс говорит:
– Да тут собака!
Том с ним согласен. Сердце колотится. Одной рукой Том держится за подоконник, в любую минуту готов лезть обратно.
– С ума сойти! – восклицает Джулс.
– В чем дело?
– Здесь еще она лайка.
– Что? Откуда ты знаешь?
– Я морду ей ощупываю.
Том отодвигается от окна. Он слышит, как жует собака. Ее кормит Джулс.
Потом у локтя Тома раздается не то детский смех, не то песня. Нет, щебетание.
Птицы!
Том осторожно пятится. Птицы затихают. Делает шаг вперед – птицы снова начинают щебетать.
«Ну конечно», – думает он, наконец чувствуя радостное волнение, которого ждал с момента выхода из убежища.
Джулс тихо говорит с собакой. Том приближается к коробке до тех пор, пока клекот не становится невыносим. Он ощупывает полку.
– Том, осторожно! – во мраке советует Джулс.
– Они в коробке, – говорит Том.
– Что?
– В детстве я дружил с сыном охотника. Его птицы кричали так же. Чем ближе к ним подходишь, тем громче они галдят.
Том касается коробки.
– Джулс! – зовет он. – Пошли домой.
– Я еще контакт с собакой не наладил.
– Дома наладишь. В крайнем случае запрем обеих в свободной комнате. Мы нашли то, ради чего выбирались из дома. Пора возвращаться.
Джулс пристегивает к поводку вторую лайку. Она послушнее первой.
– Ты птиц берешь? – спрашивает Джулс, когда они выбираются из гаража через боковую дверь.
– Да, есть одна идея.
На улице они отвязывают первую лайку и идут домой. Джулс ведет вторую собаку, Том – первую. Они медленно бредут по лужайкам, по подъездным аллеям, пока не добираются до колышка, который воткнули накануне.
Том на крыльце. Еще не постучав, он слышит, как ссорятся обитатели дома. Через секунду он вроде бы слышит звук у себя за спиной.
Том оборачивается.
Ждет.
Гадает, далеко ли от крыльца палатка.
Потом стучит в дверь.
Шум ссоры обрывается. Феликс спрашивает, кто там.
– Феликс, это я, Том!
Глава 26
«Глаза тебе придется открыть…»
– Девочка, тебе нужно поесть, – выдавливает из себя Мэлори. Голос звучит слабо.
Мальчик ел орехи из мешочка, Девочка отказалась.
– Если не поешь, я остановлю лодку и высажу тебя, – грозит Мэлори, морщась от боли.
Рука Девочки ложится Мэлори на спину. Мэлори перестает грести и вытряхивает орехи из мешочка. Плечо болит даже от таких движений. Пуще боли терзают мысли. Страшная правда, от которой Мэлори прячется.
Да, повязка делает мир болезненно-серым. Да, Мэлори боится потерять сознание. Но куда мрачнее реальность, пронизывающая бесчисленные страхи и проблемы. Она юлит и так и эдак, потом оседает на поверхности воображения.
От этой правды Мэлори пряталась с самого утра.
Эта правда годами определяла ее поступки.
«Твердишь себе, что ждала четыре года из страха навсегда потерять дом? Твердишь себе, что ждала четыре года, желая лучше подготовить детей? Ложь! Ложь! Ложь! Четыре года ты ждала, потому что в этот самый день, на реке, вдоль которой рыщут безумцы, волки и твари, тебе придется сделать то, что вне дома ты не делала годами. Сегодня придется открыть глаза».
Мэлори понимает, что это так. Кажется, она всегда это понимала. Что ее страшит больше: риск увидеть тварей или невероятная палитра красок, которая ослепит, едва откроешь глаза?
«Какой сейчас мир? Ты его узнаешь?»
Мир серый? Деревья сошли с ума? Так же как цветы, камыш и небо? В безумие погрузился целый мир? Он борется с собой? Земля отторгает свои океаны? Поднялся ветер. Ветер что-то видел? Он тоже безумен?
«Подумай, – сказал бы Том. – Ты гребешь? Вот и продолжай грести. Раз гребешь, значит, справишься. Придется открыть глаза, и ты откроешь. Справишься, потому что должна».
Том. Том. Том. Том. Том.
Мэлори тоскует по нему пуще прежнего.
На реке новый мир страшнее и непонятнее. Здесь воет ветер, холодная вода заливает джинсы, тело изувечено, разум – пленник серости, но даже здесь Том остается символом доброго, светлого, разумного.
– Я ем, – объявляет Девочка.