Это хорошо. Мэлори находит в себе силы ее похвалить.
– Молодец! – тяжело дыша, говорит она.
На левом берегу какое-то шевеление. Звери в лесу рыщут? Или безумец, который плыл на моторной лодке? Или твари? Целая дюжина тварей? Лодка помешала голодным медведям ловить рыбу?
Мэлори ранена. Мир крутится и вертится.
Том. Серость за повязкой. Звуки реки, звуки нового мира. Плечо. Рана. Случилось именно так. Случилось именно то, о чем предупредили бы ее, если бы было кому предупредить.
«В крайнем случае сплавляйся по реке, но помни: ты можешь пострадать».
«Не знаю, хватило бы мне решимости. Ты можешь пострадать».
«Затея слишком опасная. Что будет с детьми, если ты пострадаешь?»
«Мир одичал, Мэлори. Не бросай дом. Держись от реки подальше, не то пострадаешь».
«Пострадаешь…»
«Пострадаешь».
«Пострадаешь!»
«Шеннон! Думай о Шеннон! Думай о ней!»
Мэлори заставляет себя думать о сестре. Воспоминания пробиваются сквозь тучи черных мыслей. Они с Шеннон на залитом солнцем холме. Шеннон заслонила глаза рукой, показала на небо.
– Смотри, Аллен Харрисон из нашего класса! То облако – вылитый Аллен Харрисон!
Шеннон засмеялась.
– Которое облако?
– Вон то, видишь?
Шеннон придвинулась чуть ближе. Теперь ее макушка рядом с макушкой Мэлори.
– Да-да, вижу! А ты вон на то глянь! Точь-в-точь Сьюзен Рут.
Сестры лежали так часами, высматривая в облаках лица. То нос разглядят, то ухо, то копну кудрей, как у Эмили Холт.
«Помнишь, каким в тот день было небо? – спрашивает себя Мэлори. Гребет она все так же медленно. – Голубым-голубым. Солнце – желтее, чем на детском рисунке. Трава зеленой. Лицо Шеннон – бледным, гладким, как и твои руки, которыми ты показывала на облака. В тот день все было цветным, куда ни глянь».
– Мама! – зовет Мальчик. – Мама, ты плачешь?
«Мэлори, ты откроешь глаза и снова увидишь целый мир. Ты смотрела на стены и одеяла. На ковер и лестницу. На пятна и ведра колодезной воды. На веревки, ножи, топор, проволочную сетку, кабель и ложки. На консервы, свечи и стулья. На липкую ленту, батарейки, дрова и штукатурку. Годами тебе позволялось видеть только лица обитателей дома и твоих детей. Те же цвета. Одни и те же цвета. Годами одни и те же цвета. ГОДАМИ! Ты готова? Чего боишься больше? Тварей или встречи с многоликим, многоцветным миром? Что пугает тебя больше?»
Мэлори сбавила скорость и гребет в два раза медленнее, чем десять минут назад. У ног плещется вода вперемешку с мочой и кровью. По берегам рыщут не то дикие звери, не то безумцы, не то твари. Дует холодный ветер. Тома рядом нет. Шеннон рядом нет. Серость под повязкой начинает кружиться, как комок грязи по пути к сточной канаве.
Подкатывает рвота.
В самый последний момент Мэлори пугается: вдруг с ней случится страшное? Вдруг она потеряет сознание. Что будет с детьми? Справятся ли они, если мама лишится чувств?
И страшное происходит.
Мэлори выпускает весла из рук. Перед мысленным взором Том.
Том за ней наблюдает.
Твари тоже за ней наблюдают.
Потом Мальчик о чем-то спрашивает, но Мэлори, капитан их утлого суденышка, лишается чувств окончательно.
Глава 27
Мэлори пробуждается от сна о младенцах. За окном не то раннее утро, не то глубокая ночь. В доме тишина. Чем больше срок, тем ощутимее реальность. Роды на дому обсуждаются и в «Счастливом ожидании», и в «И вот он родился». Обойтись без помощи медиков можно, но в обеих книгах об этом говорят с опаской. Напоминают об антисанитарии, о непредвиденных обстоятельствах. Олимпия ненавидит эти главы, а Мэлори понимает: проштудировать их надо обязательно.
«Однажды боль, о которой рассказывает твоя мать и любая мать на свете, настигнет и тебя – начнутся роды. Эту боль способны испытать лишь мы, женщины. Эта боль нас всех объединяет».
Страшный день приближается. Приближается! Кто будет рядом, когда он настанет? В старом мире ответ напрашивался бы сам собой. Шеннон, конечно. Мама с папой. Друзья. Акушерка, уверяющая, что бояться нечего. На столе стояла бы ваза с цветами. Простыни пахли бы свежестью. Над Мэлори хлопотали бы опытные люди. Они вели бы себя так, словно родить ребенка не сложнее, чем апельсин очистить. Их невозмутимость успокоила бы донельзя взвинченную Мэлори.
Теперь такое невозможно. Теперь Мэлори ждет родов «как у волчицы» – страшных, нечеловечески изматывающих. Рожать придется без доктора. Без акушерки.
Без лекарств.
Мэлори-то представляла, что будет готова! Что будет прекрасно осведомлена, как себя вести! Существовали же сайты, журналы, видеоролики, не говоря уже о советах акушера-гинеколога и рассказах других матерей. Сейчас все это недоступно. Все! Рожать придется не в больнице, а в этом доме. В одной из комнат этого дома! Том будет принимать роды, а перепуганная Олимпия – держать ее за руку, на большее и рассчитывать не стоит. Окна завесят одеялами. Может, под задницу ей положат старую футболку. Пить придется мутную колодезную воду.
Вот и весь комфорт. Роды пройдут именно так.
Мэлори поворачивается на спину и, тяжело дыша, смотрит в потолок. Она закрывает глаза, потом открывает снова. Она справится? Справится?
Должна справиться! Мэлори повторяет мантру, слова, которые морально ее подготовят: «На полу кухни или в больничной палате – какая разница? Твое тело знает, что к чему. Твое тело знает, что к чему. Твое тело знает, что к чему».
Вдруг, словно изображая гуление будущего ребенка Мэлори, начинают ворковать птицы за входной дверью. Мэлори расстается со своими думами и поворачивается на звуки. Пока она садится в кровати, с первого этажа доносится стук.
Мэлори замирает.
«Это в дверь стучат? Это Том? Кто-то выходил из дома?»
Стук доносится снова. Обеспокоенная Мэлори садится-таки в кровати. Одну руку она кладет на живот и прислушивается.
Опять стучат.
Мэлори свешивает ноги на пол, встает и ковыляет к порогу. Одна рука на животе, другая на двери – нужно слушать.
Опять стучат. На этот раз громче.
Мэлори выходит на лестницу и снова замирает.
«Кто там?»
Босые ноги мерзнут. Ребенок шевелится. Мэлори чувствует слабость. Птицы все галдят.
«Там кто-то из наших?»
Мэлори возвращается к себе в комнату и берет фонарь. Она идет в комнату Олимпии и светит ей на кровать. Олимпия спит. Дверь последней по коридору комнаты открыта, и Мэлори видит спящую Шерил.
Мэлори спускается по лестнице в гостиную.
«Том?»
Том спит на ковре, Феликс – на диване.
– Том! – Мэлори касается его плеча. – Том, проснись!
Том переворачивается на живот и смотрит на Мэлори.
– Том! – зовет она.
– В чем дело?
– В дверь стучат.
– Что? Сейчас?
– Сейчас.
Стук раздается снова. Том поворачивается к коридору.
– Черт подери! Который час?
– Не знаю, уже поздно.
– Ага, ясно.
Том быстро встает. На миг он замирает, словно хочет пробудиться окончательно, оставив свой сон на полу. Том полностью одет. Рядом с местом, где он спал, лежит каркас нового шлема. Том зажигает свет в гостиной.
Вдвоем они идут к двери. В коридоре останавливаются и опять слышат стук.
– Эй! – кричит мужчина.
Мэлори хватает Тома за руку. Том включает свет в коридоре.
– Эй! – снова зовет мужчина и стучит. – Впустите меня! Идти мне больше некуда. Эй!
Том приближается к двери. Кто-то выходит в коридор. Мэлори узнает Дона.
– Что такое? – спрашивает он.
– Кто-то стучит в дверь, – отвечает Том.
Спросонья Дон не сразу разбирает, в чем дело, потом резко спрашивает:
– Что вы задумали?
В дверь снова стучат.
– Мне нужно убежище, – заявляет мужчина. – Один я больше не выдержу.
– Я с ним потолкую, – говорит Том.
– У нас тут не общага, – осаживает его Дон.
– Я просто потолкую с ним.
Дон приближается к двери. Со второго этажа слышны чьи-то шаги.
– Если в доме есть кто-нибудь, я мог бы…
– Кто вы? – наконец спрашивает Том.
– Слава богу, в доме есть люди! – после секундной паузы радуется мужчина. – Меня зовут Гари.
– Может, он злодей, – говорит Дон. – Может, безумец.
В конце коридора появляются Феликс и Шерил. Вид у обоих измученный.
Джулс тоже выходит из комнаты. С ним собаки.
– Том, что случилось?
– Эй, Гари, расскажи нам о себе, – просит Том. – Ну, вкратце.
Птицы не умолкают.
– Кто там? – спрашивает Феликс.
– Меня зовет Гари. Мне сорок шесть лет. У меня темная борода. Глаза я не открывал давным-давно.
– Не нравится мне его голос, – заявляет Шерил.
Олимпия тоже вышла в коридор.
– Почему ты на улице? – спрашивает Том.
– Меня выгнали из дома, где я укрывался, – отвечает Гари. – Компания там собралась скверная. Мы повздорили.
– Что это значит, черт подери? – уточняет Дон.
– Они руки распускали, – неохотно отвечает Гари.
– Звучит подозрительно, – говорит Дон соседям. – Не открывайте дверь.
– Гари, давно ты на улице? – спрашивает Том.
– Кажется, два дня. Или уже три.
– Где ты прятался столько времени?
– Где прятался? На лужайках. В кустах.
– Черт подери! – вырывается у Шерил.
– Слушайте, я голоден, один-одинешенек и очень напуган, – не унимается Гари. – Ваши опасения понятны, только деться мне больше некуда.
– Ты в другие дома стучался? – спрашивает Том.
– Да, да, я часами стучался во все двери, но ответили только вы.
– Откуда он знал, что нашем доме есть люди? – спрашивает Мэлори соседей.
– Может, он не знал, – отвечает Том.
– Стучал он долго. Знал, что в доме кто-то есть.
Том поворачивается к Дону и вопросительно смотрит: что, мол, думаешь.
– Ни в коем случае не открывать.
На лбу у Тома появляется испарина.
– Уверен, тебе не терпится открыть дверь, – зло продолжает Дон. – Ты надеешься, что у этого Гари есть информация.
– Верно, – кивает Том. – Я надеюсь, что у Гари есть свежие мысли. По-моему, ему нужна помощь.