Внезапно Генри понял, что сейчас произойдет нечто отвратительное.
— Ты не уберег мое добро! Лучшая свинья упала в овраг и издохла по твоей вине…
Визг Хеухеу-о-Мати буравом ввинчивался в мозг. Чувствуя странное оцепенение, Генри широко открытыми глазами смотрел на вождя, который принялся быстро вращать над головой коротенькую каменную палицу. И вдруг с необычайной для своей туши легкостью Хеухеу прыгнул вперед и с размаху опустил оружие на опущенную голову. Раздался тупой стук, толпа радостно взревела. Раб, будто кланяясь, ткнулся носом в колени и завалился набок. Темно-красный ручеек, ширясь, пополз к ногам вождя, заставив его отступить на шаг.
Генри закрыл глаза, его тошнило.
— Как зовут тебя, молодой пакеха? Кто ты? — издалека донесся голос Хеухеу-о-Мати.
С усилием разжав веки, Генри увидел, что вождь, поигрывая палицей, в упор смотрит на него. «Надо ответить… Скорей ответить… Иначе будет поздно», — прыгало в мозгу у Генри, но язык не повиновался.
«Боже, какой я трус!» — с ужасом подумал Генри, замечая, что презрительная, понимающая ухмылка покривила губы жирного старика. Глотнув воздух, Генри хрипло выдавил:
— Э-э… Генри… Гривс… — Звук собственного голоса неожиданно придал ему мужества. — Я сын пакеха, который старый… разводит… большой… много… овец, — заговорил он, торопясь и путая маорийские слова. — Я не враг… меня схватили…
— Вычерпай воду из своего рта! — грубо оборвал его Хеухеу-о-Мати. Лицо его стало брюзгливым. — Ты плохой, совсем плохой. Ты помог убежать нашему врагу. Зачем ты перегрыз веревки?
Юноша растерянно молчал, не зная, что ответить.
— Ваикато не воюют с пакеха. Ты сам бросил в нас копье вражды… — повышая голос до визга, продолжал старик.
Генри вздрогнул. Неужели за спиной вождя стоит тот самый?!
— Ты хитрый пакеха-маори. Но Хеухеу хитрей тебя…
Тот! Сомнений не оставалось: это его он видел в отцовском дворе…
— Хеухеу не прощает врагам, нет-нет…
Слова вождя уже не доходили до сознания Генри. У входа в священное здание стоял, равнодушно прислонясь к стене, высокий сухопарый человек в плаще из шкурок киви.
— Вождь! — звонко выкрикнул Генри, указывая рукой на человека в плаще. — Он был у нас дома… Он скажет… что я… не враг.
«Он не может меня знать, — пронеслось в мозгу. — Это я его видел, а не он меня. Как же его зовут? Pane… Pyiae…»
Хеухеу подозрительно прищурился и обернулся.
— Что скажешь, Рапети Ароа?
Худощавый покачал головой.
— Я не встречал этого желтоволосого пакеха, — бесстрастно проговорил он.
— Рапети! Ты приходил к отцу… Его зовут Сайрус Гривс… — срывающимся голосом настаивал Генри. — Были еще три воина… Вы смотрели наших свиней… Вспомни, Рапети!..
— Таирути? Старый пакеха Таирути? — быстро проговорил Хеухеу-о-Мати, настороженно всматриваясь в юношу. — Ты слышал, о чем говорил Рапети Ароа с пакеха Таирути, которого называешь отцом?
— Нет, нет, — Генри замотал головой. — Я не слышал… Я был на… — запнулся он, пытаясь вспомнить, как на языке маори слово «чердак». — Я был наверху, на доме и видел…
Надежда на спасение крепла. От Генри не укрылся интерес главы ваикато к имени его отца.
Старый вождь нахмурился, отчего его глазки скрылись под мохнатым навесом бровей. Подумав, он буркнул:
— Пусть подойдет Те Реви Акиту.
Из толпы вышел костлявый воин — тот, что командовал отрядом, взявшим в плен Гривса и Тауранги. Старик, сердито косясь на окружающих, что-то негромко спросил у него. Тот ответил тоже вполголоса и покачал головой.
Видимо, ответ удовлетворил Хеухеу.
— Давно ли ты стал другом презренного нгати? — спросил он уже менее враждебно.
— Там, в горах, я увидел его в первый раз, — без запинки ответил Генри, чувствуя, что бояться теперь нечего. — Он помог мне выбраться из ямы. И сразу же пришли твои воины, которые схватили нас.
— Зачем ты перегрыз веревки? Зачем ты помог ему бежать? — снова начиная горячиться, закричал Хеухеу-о-Мати и топнул ногой.
Генри осенило. «Болван, — обозвал он себя. — Ты забыл, с кем имеешь дело. Они же суеверные дикари».
— О вождь! — произнес он торжественно, закатывая глаза и поднимая вверх руки. — Я не грыз веревки, зубы мои слишком слабы. Но я видел, как ночью в амбар прилетела большая черная птица с клыками собаки…
Хеухеу-о-Мати вздрогнул и невольно отступил на шаг. Ропот прошел по толпе. Полуоткрыв тонкогубый рот, вождь с опаской смотрел на Генри, будто ожидая, что тот сам сейчас превратится в страшную птицесобаку.
Настроение Генри улучшалось с каждой секундой. Сейчас, глядя на замерших в мистическом страхе ваикато, он готов был рассмеяться им в лицо.
— Гам! — и она перекусила веревку на его руках, — продолжал азартно фантазировать он. — Гам! — она перекусила веревку на его ногах. А потом… а потом… — Надо было срочно придумать, что же было потом, и Генри тотчас придумал: — Она сделала его маленьким-маленьким… схватила зубами за плащ и — ффу! Улетела!
Сейчас Генри от души жалел, что его не видит никто из манчестерских друзей.
Хеухеу с облегчением перевел дух, на его лице появилось подобие улыбки. В толпе взволнованно перешептывались.
— Юный пакеха Хенаре, вот моя речь к тебе, — почти ласково заговорил вождь, поднимая руку вверх, как для клятвы. — Твой отец Таирути — большой друг ваикато. Солнце еще не успеет встать, как столб, а ты уже будешь плыть в большой лодке к отцу. Скажи другу Таирути, что Хеухеу-о-Мати будет верен слову. Передай ему, что всего ночь тому назад в моем доме был долгий совет с младшими вождями. Среди них не оказалось несогласных с Хеухеу-о-Мати. Скажи, что летающая рыба уже пересекла нос лодки и что великий бог Ту уже проснулся и не хочет больше ждать. Ты запомнил, друг Хенаре?
«Вот так-то, — злорадно подумал Генри. — Теперь уже „друг Хенаре“…»
— Да, вождь. Я все запомнил, — сказал он почтительно.
Хеухеу-о-Мати обернулся к младшим вождям.
— Пусть проводят с почетом моего друга Хенаре, — с важностью проговорил он. — Пусть накормят его пищей из моих лучших калебас. Пусть сын пакеха Таирути будет думать о нас хорошо…
Старый вождь сдержал свое слово: полдень еще не наступил, а двадцативесельная пирога с высоким, круто загнутым носом уже рассекала волны, прыгая на малых перекатах и ловко обходя облизанные рекою валуны.
На корме пироги, с любопытством поглядывая по сторонам, сидел Генри Гривс.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
повествующая о странном товаре мистера Типпота
Когда Генри вошел во двор, Сайрус Гривс заканчивал приготовления к дороге — приторачивал к седлу косматой кобыленки тюк с полудюжиной шерстяных одеял. Увидев в воротах сына, старый колонист уронил одеяла, всплеснул руками и взволнованно заковылял навстречу. Генри еще не видел отца плачущим, но на этот раз неожиданная радость заставила старика прослезиться. Он долго тискал, мял и щупал сына, то зарываясь в его пропыленную куртку, то заглядывая в лицо юноши бесцветными влажными глазками. Искренний всплеск отцовских чувств смутил и растрогал Генри. Впервые за эту неделю он почувствовал, насколько все-таки близок ему этот хитрый болтливый старикан.
Из восторженного кудахтанья отца Генри понял, что всего час-полтора назад на ферме побывал Тауранги. «Ободранный такой парнишка, на ногах не стоял, а все про тебя, сынок, да про тебя — чтоб выручал, дескать, я тебя поскорей… Хотел покормить я его, да ведь нет, поплелся. Как звать — и то не сказал…» — в таких выражениях рассказал сыну Гривс-старший об этом визите. И добавил, что в общем-то он не слишком боялся за судьбу Генри. С племенем ваикато договориться он всегда сумел бы, но страшно было опоздать: вдруг сынок глупостей нагородит, ведь характерец-то бедовый и всякое может статься…
Но у Генри не было уже сил выслушивать отцовские сентенции. Измученный физически и душевно, он еле дождался, пока отец разберет ему постель. Раздевшись, он упал на массивную, надсадно заскрипевшую кровать и уткнулся в подушку. Сайрус Гривс продолжал что-то монотонно говорить, но, услышав глубокое, ровное дыхание Генри, вздохнул и стал подбирать с пола замызганную одежду. С минуту он постоял около спящего сына, о чем-то сосредоточенно думая и помаргивая воспаленными веками. Еще раз вздохнул, повернулся и тяжело захромал. к выходу.
Он проснулся как от толчка. Гулко барабанило сердце. Подсознательное ощущение тревоги переселилось из сна в явь. Тараща глаза в темноту и инстинктивно напрягая мышцы, Генри несколько мгновений лежал в зверином предчувствии опасности. Но вырвавшийся из забытья мозг напомнил ему: «Ты дома» — и сразу отлегло.
«Наверное, приснилось что-то… — решил он, переворачиваясь на спину. — Интересно, сколько я проспал? Что сейчас, вечер, полночь?»
Генри приподнялся на локте. Сквозь щель меж ставнями видны были звезды — одна очень крупная и несколько еле заметных. До поездки в Англию Генри умел довольно точно определять время по положению созвездий. Можно попробовать вспомнить? Развинтить болты, открыть ставню… Нет, не стоит.
Он опрокинулся на спину, подсунул руку под подушку и закрыл глаза, твердо решив снова уснуть и не просыпаться до утра. Но тут ему почудилось, что он слышит голоса.
Генри напряг слух: да, он не ошибся. За стеной кто-то смеялся, потом раздался неразборчивый возглас и снова смех. Значит, у отца гости. Разговаривают не в соседней комнате, а в гостиной: звуки голосов сильно приглушены. Надо посмотреть.
Генри спрыгнул на пол. Поморщился, потер колено. С удовольствием шлепая по прохладным, оструганным половицам, принялся на ощупь искать одежду. То и дело он натыкался на стол, на лавки, на иные, загадочные в темноте, предметы, пока, наконец, не нащупал у одной стены какое-то тряпье, висящее на гвозде. После некоторых размышлений Генри понял, что это старый отцовский халат.
Что ж, халат так халат. Рукава были Генри по локоть, полы едва прикрывали колени, но колебаться он не стал: запахнулся, прошлепал чере