Вот она остановилась у своего дома, утерла слезы, вздохнула поглубже и открыла тяжелую дверь подъезда.
В подъезде было темно, лишь на втором этаже слабо светила лампочка, но Милка знала дорогу с закрытыми глазами и потому уверенно шла к лестнице. И вдруг от стены, где была батарея отопления, отделилась черная фигура, схватила Милку за руку и рванула к себе. Милка даже вскрикнуть не успела, как ей зажали рот, и она услышала приглушенный голос:
— Давно тебя жду, сука лягавая…
Милка пыталась вырваться, размахивала руками, била ногами, сдавленный стон вырвался из зажатого чужой ладонью рта. В последнее мгновение она увидела в слабом свете лицо Дениса Петровича…
…Робка бежал по переулку, и, когда до дома Милки оставалось совсем немного, он услышал, как громко хлопнула парадная дверь и раздались шаги по асфальту. Переулок пересекла темная фигура и скрылась в арке противоположного дома.
Робка добежал до подъезда, рванул дверь. На бегу споткнулся о чье-то тело, лежавшее на ступеньках лестницы.
Робка наклонился — это была Милка. Она лежала лицом вниз, и ему пришлось перевернуть ее на спину. И тут он увидел на темном цементе еще более темное — черное пятно.
— Кто тебя, Милка?.. Милка! Милка! — Он тормошил ее, придерживал руками голову.
Милка открыла глаза, слабо улыбнулась:
— Больно, Робочка… больно очень…
— Где больно, Мила? Где?.. — Он пошарил рукой по ее спине, боку и вдруг отдернул руку и увидел на ладони и пальцах черное, мокрое — кровь. Закричал тоненько: — Мила-а-а!
— Не кричи, — шепотом сказала она. — Врача надо, Робочка… скорее… Очень умирать не хочется… — Она опять слабо улыбнулась.
Робка вскочил, кинулся вверх по лестнице, так же неожиданно остановился и бросился обратно вниз. Он сгреб Милку на руки, с трудом поднялся и вышел из подъезда.
Он остановился посреди переулка и опять закричал протяжно:
— Помоги те-е-е!
На первом и втором этажах стали зажигать свет в окнах, за стеклами замелькали фигуры…
…Народу на похоронах было мало. Милкины подруги из столовой, соседи по квартире, отец с детьми, Юлькой и Андрейкой, да Робка с Богданом.
Подружки вздыхали и всхлипывали, у соседей были скорбные лица, и только отец Милки стоял неподвижно, будто окаменел, и на его изуродованном лице нельзя было прочитать никакого выражения. Рядом с ним замерли детишки, нахохлившиеся, напуганные. Они так и остались стоять, когда соседи и подруги начали потихоньку расходиться. Одна из подружек Милки по столовой, когда проходила мимо Робки и Богдана, проговорила громко и отчетливо:
— Вот из-за этого дурачка ее… из-за него…
Робка вздрогнул, словно его ударили.
— Пошли отсюда, Роба… — после паузы сказал Богдан. — Нету ее больше…
…Потом они ехали в трамвае. Пассажиры толкались, пробираясь к дверям, звенели колеса на стыках рельс, вагон скрежетал, покачиваясь.
Сошли на остановке, где была типография.
— К обеду успели… — сказал Богдан, глянув на большие часы, висевшие у входа в типографию.
И вдруг Робку кто-то позвал. Сначала негромко, потом увереннее, отчетливее:
— Роберт… это ты, Роберт?
Робка обернулся и увидел человека, стоящего на краю тротуара, у самой мостовой, в тени старого развесистого тополя. Человек был как человек — в сером полосатом пиджаке, темных брюках, заправленных в сапоги, в кепке. Он неуверенно улыбался, глядя на Робку, и шагнул ему навстречу, и повторил:
— Это ты? Роберт? Ну, какой парень вымахал… а я знаешь кто? Ну, угадай попробуй… — Теперь он стоял перед ним, улыбался и весело смотрел: — Ну, чего ты? Угадай… Ты же меня и не видел никогда по-настоящему… На фронт ушел — тебе и двух годков не было…
— Отец… — едва шевельнул губами Робка. — Это ты, отец?
— Ну? А кто ж еще-то? — растерянно пробормотал мужчина.
Они обнялись, замерли. Богдан молча смотрел на них.
Глаза у отца вдруг заслезились, он шмыгнул носом.
— Я пришел, матери говорю, где он? А она говорит, на работе… Уже работаешь, значит… Это хорошо, Роберт… молодец…
Робка чуть отодвинулся, посмотрел на отца:
— Тебя амнистировали?
— Зачем? Амнистировали — значит, простили… А меня реабилитировали… И прощения попросили — вот так… Еще деньжат обещали приплатить. — Лицо у отца было худое, и скулы выпирали, и в улыбке открывались железные зубы. — Теперь заживем, Роберт! Ты, да я, да мы с тобой! Да еще мамка! Она тебе братишку родит. Не возражаешь против братишки? Ну, чего ты, а? Или не рад?
Робка вдруг ткнулся лицом в грудь отца и зарыдал глухо, и спина мелко вздрагивала. Отец испуганно гладил его по плечам, по голове, говорил негромко:
— Ну, ничего… поплачь, сынок… Я плакать давно отвык… А ты поплачь… можно по такому случаю, можно…
Володька Богдан смотрел на них, и тоже зашмыгал носом, и отвернулся, кулаком потер глаза…
Вторая попытка Виктора Крохина
…Герман Павлович задолго до начала передачи уже сидел у телевизора. Для кого эта передача — развлечение, а для него работа. Он сидел в темной комнате с десятилетним сынишкой Володькой. На экране телевизора был виден гудящий, как пчелиный рой, спортивный зал. В дымном, прокуренном воздухе мелькали лица, шляпы, руки. Матово вспыхивал магний фоторепортеров. Лучи юпитеров были устремлены на маленький белый квадрат посреди огромного полутемного зала. Торопливый голос комментатора сообщал:
— Итак, дорогие товарищи телезрители, сегодня решающий день чемпионата. Боксерский марафон подходит к концу. Из одиннадцати весовых категорий в финал пробились восемь наших спортсменов. Это, безусловно, большое достижение советских спортсменов, уже независимо от того, как сложатся сегодняшние решающие поединки за звание чемпиона Европы…
Пока квадрат был пуст. Но вот появился один боксер, за ним другой, третий. Участники финальных боев представлялись публике. Диктор называл фамилию, и боксер делал шаг вперед, кланялся на четыре стороны ринга.
Отворилась дверь, и в комнату вошли двое мужчин. Один уже в годах, с седыми висками, немного обрюзгший и сутулый. Другой — двадцатичетырехлетний парень, высокий и худой, в очках.
— Привет! — сказал парень и стащил с себя грубошерстный серый свитер. — Я ж говорил, успеем! А вы волновались, Вениамин Петрович. Жду на остановке троллейбус, вижу — Вениамин Петрович собственной персоной. Вон в кресло садитесь. — Парень подвинул Вениамину Петровичу кресло, спросил: — Ты чего такой мрачный, пап?
— Не мешай смотреть, — ответил Герман Павлович, не отрывая взгляда от телевизора.
— Он за своего Крохина переживает, — весело сказал Вениамин Петрович, поудобнее устраиваясь в кресле, вытягивая ноги.
— Пап, как думаешь, выиграет? — спросил старший сын.
— Не знаю, — по-прежнему мрачно ответил Герман Павлович. — Думаю, проиграет… Поляк очень сильный…
— Хорошего ты мнения о своем воспитаннике! — насмешливо произнес Вениамин Петрович.
— И о твоем тоже…
— У тебя курить здесь можно?
— Кури!
Дверь в комнату отворилась, и заглянула женщина, скомандовала:
— Игорь, давай ужинать!
— Мам, я попозже, — отозвался старший сын. — В институте ел.
— Ну тише, пожалуйста! — чуть не взмолился десятилетний Володька.
А на ринге представляли участников финальных боев. Спортивный комментатор бойко сообщал:
— Среди дебютантов прежде всего хочется отметить уверенные выступления Виктора Крохина. В одной восьмой финала он победил англичанина Роберта Черча. Бой был остановлен во втором раунде за явным преимуществом советского боксера. В одной четвертой финала Виктор Крохин победил испанца Хосе Роча…
Высокий, жилистый парень, Витька Крохин, вышел из строя спортсменов, раскланивался публике, улыбался…
— Длинный вымахал… верста коломенская… — пробормотал Вениамин Петрович.
…У историка Вениамина Петровича на выпуклом, шишковатом лбу был длинный, бугристый шрам. Когда историк злился, шрам заметно багровел. Вениамина Петровича любили и боялись. Он казался человеком свирепым и вроде бы презирал этих школьников-недоносков, с которыми ему приходится возиться.
Долговязый верзила Томилин стоял у доски и, грустно вздыхая, рассматривал крашеные доски пола.
Вениамин Петрович раскачивал на ремешке свои огромные карманные часы и ждал. С передней парты пытались подсказывать:
— Князь Курбский бежал в Литву…
Вениамин Петрович пока терпел.
— Ну, Томилин, не томи нас… — Он повернулся к незадачливому ученику. Тот еще глубже вобрал голову в плечи. — Ты сколько раз задание читал?
— Два раза! — оживился Томилин. — Честное слово!
— Ну, значит, двоечку и поставим.
— Вениамин Петрович… — заныл верзила Томилин.
— Сорок лет Вениамин Петрович…
В это время в воздухе просвистела металлическая пулька и с сухим треском ударила в доску.
— Поляков, выйди из класса, — не отрывая головы от журнала, сказал учитель.
— За что? — возмущенно спросил Поляков.
— За дверь.
— Почему?
— По полу… — с олимпийским спокойствием отвечал учитель.
Поляков вызывающе хлопнул крышкой парты и пошел из класса.
— Солодовников, давай-ка ты, бездельник. — Вениамин Петрович смотрел на Солодовникова с непонятной веселой усмешечкой.
Солодовников вышел к столу и принялся бойко тараторить про князя Курбского и грозного царя Ивана Васильевича.
А Вениамин Петрович окинул взглядом класс и сообщил:
— Сейчас Морозову станет жарко, а Краснову — холодно… А Колесов выкатится из класса колесом, вслед за Поляковым…
И еще Вениамин Петрович давно заметил, что сидящий на задней парте ученик, худенький и белобрысый, что-то рассматривает, положив это что-то на колени под партой.
Наконец терпение у историка кончилось, и он поднялся из-за стола, медленно пошел по классу. Он смотрел совсем в другую сторону, а сам тем временем приближался к ничего не подозревающему худенькому, белобрысому ученику.
И вот над самым ухом незадачливого ученика загремел голос Вениамина Петровича: