— А ты почему не генерал, дядя Степа? — спрашивал Витька.
— Почему я не генерал? — переспрашивал Степан Егорыч. — Не всем же генералами быть, Витек… кому-то и солдатами надо… Выпить не хочешь?
— Не пью, — с достоинством отвечал Витька.
— Молодец! От водки держись подальше. — Степан Егорыч наливал в, стакан водки. — Сколько светлых голов сгубила…
— Это уж точно, — усмехался Витька.
Степан Егорыч выпивал, фыркал, морщился, а потом вдруг упирался потяжелевшим взглядом в пол и начинал петь осевшим, хриплым голосом:
— «Синенький, скромный платочек Падал с опущенных плеч…»
Он пел с трудом, надсадно, и лоб покрывался мелкими бусинками пота, и даже ноздри раздувались, будто выполнял важную и тяжелую работу. И неожиданно замолкал, грохал кулаком в пол:
— Эх, Витек, с госпиталя ехал, думал: господи, вот она, мирная жизнь началася, а что я умею? Гранату на двадцать метров пулять, в штыковую ходить, плацдармы захватывать… Э-эх, Витька, Витька, куда без ноги-то — в артель инвалидов, плюшевых мишек шить…
Витька слушал и хмурился. Ему было жалко Степана Егорыча. Он вдруг встал, подошел к нему и, прислонившись, погладил его по плечу.
— Я тебя люблю, дядя Степа, — тихо говорил он.
А Степан Егорыч обнимал его сильной, длинной и широкой, как лопата, рукой, отрывал от пола, прижимал к себе и говорил, глядя на него покрасневшими глазами:
— Хорошая у тебя мать, Витек! Царь-баба!
— Насильно мил не будешь, дядя Степа, — тихо и рассудительно отвечал Витька.
— Тоже верно, — качал головой Степан Егорыч, опуская Витьку на пол. — Насильно мил не будешь… куда мне, одноногому…
И тут открывалась дверь и на пороге появлялась Люба, приказывала:
— Витька, а ну, давай спать! Поздно уже! Тебя что тут, медом кормят?
— Мне дядя Степа про войну рассказывал, — отвечал Витька, проскальзывая мимо матери из комнаты.
А Люба подходила к столу, забирала бутылку, говорила:
— Хватит, Степан, уймись ты, ей-богу…
Степан Егорыч молчал, согнувшись за столом. Плечи у него были широкие и сильные.
— Ты ужинал нынче или все конфетками пробавляешься? — тихо спросила Люба.
— Ммм, — замычал Степан Егорыч и замотал головой. — Уйди…
Люба ушла, но через секунду вернулась со сковородой и металлической подставкой. Она ставила сковороду на стол, совала в руку Степану Егорычу вилку.
— Поешь, поешь, дурень… Ответ пришел или нет еще?
— Пришел… — глухо отвечал Степан Егорыч. — Погибли все… в сорок третьем…
Люба смотрела на его согнутую спину и молчала. Да и что она могла сказать? Какие слова найти?
…И вновь светящийся телевизионный экран и голос телекомментатора говорил:
— Видимо, польский боксер со своим тренером решили добиться перелома во втором раунде. Ежи Станковский непрерывно атакует. Он все время идет на сближение. Правда, делает это не совсем чисто, захваты следуют один за другим. Вот рефери сделал замечание польскому боксеру на опасные удары открытой перчаткой в голову. Виктору Крохину приходится трудно. Как:то незаметно он выпустил из своих рук инициативу боя, и теперь приходится защищаться. Недаром все спортивные журналисты писали перед боем, что победить польского спортсмена будет нелегко…
Два боксера стремительно двигались по рингу. Камера телевизионного режиссера выхватывала потные лица, глаза, следившие за противником. Будто молнии, мелькали черные блестящие перчатки, слышались глухие чавкающие удары. Поляк, пригибаясь, ускользал от прямых ударов Крохина, входил в клинч. Успевал послать пачку ударов. Рефери разводил их. Бокс! Плечи и грудь блестят от пота. Трудно восстановить сбитое дыхание. Вот снова ближний бой. Кажется, Виктор так устал, что пытается висеть на своем противнике…
…Герман Павлович с досадой хлопнул себя по коленке. Хотел что-то сказать, но промолчал. В комнате было тихо. От криков в спортивном зале, казалось, дрожит телевизионный экран.
— Нда-а… — протянул историк Вениамин Петрович. — А поляк, товарищи, не подарок.
— Пап, что ж он про свою левую забыл? — не удержался и спросил сын Игорь, хотя прекрасно понимал, что спрашивать отца в такие минуты ни о чем нельзя.
— А черт его знает, почему он забыл! — выругался Герман Павлович и опять хлопнул себя по коленке. — Отстань! Неужели молча нельзя хоть минуту посидеть?
И в комнате воцарилось молчание. Вениамин Петрович курил, часто и глубоко затягиваясь. Вошла жена Германа Павловича, молча приблизилась к телевизору. Она была в цветастом сарафане и переднике, через плечо переброшено кухонное полотенце, в руке — вымытая тарелка. Она остановилась за спиной Вениамина Петровича, спросила шепотом:
— Ты что-то давно не заходил, Веня, как не стыдно?
— Уроков много, два класса добавили, — обернувшись к ней, также шепотом проговорил Вениамин Петрович. — Целую неделю с утра до вечера занят.
— Устал?
— Скоро каникулы… отдохну…
— Как там Наташа поживает?
— Так же, как и ты, — по уши в хозяйстве.
— Скажи ей, чтоб заехала… Я тут чудную французскую кофточку достала, а она мне мала… А Наташе как раз будет…
— Ну и черт с ним, с кретином, пусть проигрывает! — крикнул вдруг Герман Павлович и вскочил, пошел из комнаты. — И поделом!
На кухне он долго пил холодную» воду, со стуком кинул на стол кружку, побрел в комнату, бормоча на ходу:
— Учишь, учишь, и все без толку… как об стенку горох…
Жена, увидев Германа Павловича, входящего в комнату, поспешно пошла к двери.
— Смотри, смотри, пап! — возбужденно проговорил десятилетний Володька. — Он два хороших удара слева провел!
Герман Павлович не ответил, с мрачным видом уселся в кресло, ближе всех к телевизору.
Вениамин Петрович закурил новую сигарету…
…Как-то вечером историк вышел из школы и увидел, как на парапете, у другого входа, несколько мальчишек играют в «расшибалочку». Он даже не увидел, а почувствовал. Ребята стояли кучкой, и слышался тоненький звон монеты.
— Эт-то что такое? — грозно воскликнул Вениамин Петрович и решительной походкой направился к ним.
— Полундра! — тонким голосом закричал один, потом раздался оглушительный, разбойничий свист, и все бросились врассыпную. Только замелькали шапки-ушанки.
Один остался. Он стоял на четвереньках и искал монету. Приглядевшись, Вениамин Петрович узнал в пареньке Витьку Крохина. Историк остановился прямо над ним и молчал. А Витька все искал монету. Историк тоже нагнулся, раньше увидел двугривенный, лежавший в снегу, показал пальцем:
— Вот он…
Витька подобрал монету, поднялся, отряхивая пальто. В кармане у него звенела мелочь. Хмуро взглянул на Вениамина Петровича и тут же опустил голову, повернулся и хотел было уходить, но историк остановил его:
— Ну-ка, проводи меня до дому… Я тут недалеко живу…
Они медленно пошли рядом. Витька прилично вытянулся, длинные руки торчали из карманов старенького пальто.
— Че ж ты не убежал? — спросил Вениамин Петрович.
— Вам-то что? — хмуро ответил Витька. — Все равно я самый плохой в классе.
— Эх, балбес ты, — негромко выругал его Вениамин Петрович. — Оболтус! Ты хоть книжки какие-нибудь читаешь, оболтус?
Витька молчал, шел опустив голову.
— Ты с отчимом живешь? — после паузы спросил историк.
— Да, с отчимом.
— А еще?
— А еще мать и бабка.
— Квартира большая?
— Шесть семей…
— Ну а у меня в квартире — четыре, ну и что? — вздохнул историк.
— А у Солодовникова квартира отдельная! — со злостью ответил Витька. — А чем он меня лучше?
— Ну, во-первых, он отличник и книжек, не в пример тебе, больше читает, — усмехнулся Вениамин Петрович. — Во-вторых, у него отец профессор, уважаемый человек, известный химик… Так-то, брат… Ты пойми, дорогой ты мой Крохин, война была, страшная, Витя, была война… Половину России сожгли, камня на камне не оставили. — Историк говорил, вздыхал и хмурился. — Ее же восстановить надо, страну нашу. Ты радио слушаешь?
— Ну, слушаю…
— Всего девять лет прошло, а сколько понастроили заново, сколько старого из пепла подняли… Это тебе, брат, не в «расшибалочку» играть да баклуши бить… Ты подожди, будут и квартиры отдельные, и холодильники, и прочая дребедень… Все будет… И у тебя… Не в этом, брат, счастье…
— А в чем же? — спросил вдруг Витька.
— В чем? — историк надолго задумался, потом сам спросил: — У тебя какая-нибудь цель в жизни есть?
— Есть, — по-прежнему мрачно ответил Витька.
— Какая же, сударь?
— Мне надо в люди выбиться, — подумав, ответил он.
Историк коротко рассмеялся.
— Ох, балбес, ох суслик! А что ты для этого делаешь, а? Учишься хорошо? Книги читаешь? Ты же питекантроп! С тобой беседовать неинтересно! — Историк снова засмеялся.
— Смеетесь, да? — спросил Витька и весь задрожал от злости. — У меня бабка больная, третий год из дому не выходит! У меня мамка на заводе с утра до ночи мешки с сахаром ворочает! Смешно вам, да? У меня сосед дядя Степа кладовщиком работает, потому что у него ноги нету! А у него Славы два ордена!
Историк перестал смеяться, серьезно посмотрел на Витьку:
— Так ведь, Витя, это все они, а не ты…
— Чего вам нужно от меня? — Витька круто повернулся, хотел уходить, но Вениамин Петрович снова схватил его за плечо:
— Погоди… зайдем-ка ко мне…
Они стояли напротив старого пятиэтажного дома с лепными карнизами, и Вениамин Петрович без долгих слов взял Витьку за руку и решительно потащил в большой темный подъезд.
В коридоре они разделись. Из большой кухни доносились голоса и перезвон посуды.
Историк провел его в комнату, сказал жене, маленькой, худенькой женщине:
— Наташенька, приготовь-ка нам чайку и порубать что-нибудь…
А потом он подвел его к огромному стеллажу, до самого потолка уставленному книгами, и сказал:
— Если не хочешь оставаться балбесом до конца дней своих, то должен прочитать все книги хотя бы с этой полки… На ней мои самые любимые книги… Так-то, брат… А вообще, ты личность любопытная, давай дружить…