Витька перебегал глазами с одной полки на другую, ответил мельком:
— Давайте…
— И для начала я тебе одно испытание учиню, — проговорил Вениамин Петрович, глядя, как жена расставляет на столе чашки.
— Какое еще испытание? — насторожился Витька.
— Завтра узнаешь… После уроков поедем в одно место… Ну, теперь прошу к столу, сударь!
…На следующий день историк привез Витьку в одно любопытное место. Это был спортивный зал. Вернее, залов было много. В одном здоровенные люди с налитыми бычьей силой мускулами ворочали железными штангами. Металлический звон висел в воздухе. Люди кряхтели, поднимая эти штанги над головой, приседая на деревянных помостах.
В другом зале ребята бегали с мячом по баскетбольной площадке. Слышались крики, стук мяча, топот ног.
Вениамин Петрович и Витька прошли эти залы и оказались в третьем. Там висели подвешенные к потолку груши, и ребята в боксерских перчатках молотили их без остановки. Другие «плясали» перед большими, во всю стену, зеркалами, стараясь поразить перчаткой свое отражение. Третьи разминались на ринге в самом центре зала.
Плотного сложения невысокий мужчина, одетый в тренировочный костюм, держал в руках тренировочные «лапы», а парень лет шестнадцати «приплясывал» перед ним, бил перчатками в эти «лапы».
— Резче, резче! — командовал мужчина, и, если парень зевал, он успевал легонько стукнуть его «лапой» по скуле. — Не зевай! Двигайся больше! Корпусом!
Вениамин Петрович и Витька стояли у дверей, смотрели.
— Нравится? — спросил Вениамин Петрович.
— Не знаю, — пожал плечами Крохин.
— Смотри, если сбежишь отсюда, за человека считать не буду, — сказал историк. — А тренер этот — золотой мужик. Мы воевали вместе.
Тренер наконец заметил Вениамина Петровича, снял и отдал «лапы», пролез через канаты и подошел. У него была располагающая, доверительная улыбка и чуть сплюснутый нос.
— Привет, учитель! — проговорил он с улыбкой. — По делу или просто так?
— По делу, — ответил Вениамин Петрович.
И тогда тренер посмотрел на Витьку. Взгляд у него был цепкий, ощупывающий.
— Здравствуйте, — буркнул Витька.
— Возьмешь? По моему ходатайству, хотя я в твоей епархии — ни бум-бум, — сказал историк.
— Возьмем, почему нет! — снова улыбнулся тренер и посмотрел на Вениамина Петровича. — Но больше не приводи, у меня их пруд пруди, не справляюсь.
Затем он протянул Витьке руку:
— Зовут меня Герман Павлович. Запомнил?
Витька молча пожал протянутую руку.
— Иди в раздевалку, а потом — ко мне. Посмотрим, что ты за фрукт. Вон туда, — и тренер Герман Павлович показал Витьке, где раздевалка.
Витька нехотя пошел и слышал за спиной, как они разговаривали:
— Длиннорукий парнишка…
— В люди выйти хочет, — насмешливо (или так Витьке показалось) ответил Вениамин Петрович. — А так — малец ничего, настырный…
— Посмотрим…
…Зал свистел и грохотал. Зрители топали ногами и размахивали трещотками, дудели в трубы. Почти все курили, и табачный дым слоями плавал в воздухе в лучах юпитеров.
Степан Егорыч включил громкость на полную мощность, и голос телекомментатора гремел теперь на весь сельсовет:
— Второй раунд подходит к концу. К сожалению, надо признать, что дебютант нашей сборной Виктор Крохин проиграл его. Польский боксер Ежи Станковский был быстрее советского спортсмена, его удары точнее. Проигрывая первый раунд, он продемонстрировал завидное упорство, и вот результат — второй рауд за ним. Недаром о волевой закалке этого боксера накануне чемпионата говорили все спортивные газеты. Недаром наставник польской сборной папаша Штамм так верил именно в этого спортсмена. Сумеет ли Виктор Крохин противопоставить что-либо поляку в третьем раунде? Не будем забегать вперед. Хочется сказать одно: тысячи поклонников бокса в нашей стране желают Виктору Крохину победы…
Второй раунд еще не кончился, боксеры еще вели бой. Вот лицо польского боксера. Режиссер показывает его крупным планом. Черные глаза выглядывают из-под перчаток. Он теперь уверенно идет в атаку, видя, что противник устал. Серия ударов — и поляк отскакивает в сторону, словно мячик. Вот лицо Крохина. Синяк под глазом увеличился, глаз чуть заплыл, небольшая ссадина на лбу, по всему лицу — крупные капли пота. Он двигается по рингу медленнее поляка, удары неточны и слабы…
За спиной Степана Егорыча теперь стоял совхозный главбух и тоже переживал.
— Мордует он нашего, а, Егорыч? Просто смертным боем бьет, а?
Степан Егорыч потирал то место, где протез соединялся с обрубком ноги, морщился, вздыхая:
— Нога, будь она неладна… по фермам набегался… Эх, Витек, Витек, что ж ты, парень?
— Ты его знал, что ли?
— После войны в Москве в одной квартире жили, — ответил Степан Егорыч. — До пятьдесят шестого…
Он откинулся на спинку стула.
— Ишь ты! — удивленно произнес главбух. — Со знаменитостями — за ручку! Надо же, а? В одной квартире!
— Да, в одной… — повторил Степан Егорыч.
И вот прозвучал гонг, и боксеры разошлись по своим углам. Польский тренер был явно доволен своим питомцем. Он растирал ему плечи, махал перед лицом полотенцем и что-то говорил, и частая улыбка мелькала на губах.
— Да, товарищи, этот бой, пожалуй, самый упорный из тех, которые мне довелось видеть на нынешнем чемпионате… — тараторил комментатор.
…Утром они выходили вчетвером. Витька, Степан Егорыч, музыкант Василий Николаевич, отец девочки Элеоноры, и слесарь завода малолитражек Геннадий Платоныч. Хлопали двери, они встречались в коридоре. Квартира оживала. Кто-то плескался на кухне под умывальником, шипели газовые горелки, на сковородках что-то шипело и потрескивало. Женщины суетились, приготавливая завтраки для мужей и сыновей.
Люба наскоро приказывала Федору Ивановичу:
— Еще молока купи. Ты раньше сегодня вернешься. Там в банке колбаса ливерная осталась. Витьке отдашь, как со школы придет.
— Отдам, отдам, — бурчал сонный Федор Иванович.
— А котлеты твои в кастрюле! Не в белой, а в синей, <с отбитой крышкой!
— Привет, Любаша!
— Привет, привет!
— Василию Николаевичу наше с кисточкой!
— Генка, когда пятерку отдашь, обормот?
— Завтра получка, тетя Люба!
И вот они выходили на улицу. Василий Николаевич сворачивал направо, к ресторану «Балчуг». Он там играл в оркестре.
— Приходите сегодня, шницелями угощать буду! — говорил он Витьке и Степану Егорычу и раскланивался, приподнимая шляпу. — В семь часов вечера… в нашем заведении будет маленький банкет, директор устраивает… — И он уходил.
Степан Егорыч и Витька шли в другую сторону.
— Подумаешь, в паршивом ресторане в дуделку свистит, а гонору, как у китайского мандарина… — бурчал Степан Егорыч, передразнивал: — «Ба-анкет»! Нужен мне твой банкет, как рыбе зонтик…
— А я один раз у него в ресторане был… шницеля вкусные, — мечтательно говорил Витька.
— Ты гляди, сегодня школу не прогуляй, шницель! — отвечал Степан Егорыч.
Это были ранние утренние часы. Воздух после ночи еще пахуч и прохладен, и замерли тонкие, покрытые росой деревья. Даже на железной решетке, отделяющей один двор от другого, заметны крупные капли росы. Окна в доме почти везде открыты нараспашку, но не слышно голосов, радио или музыки. Почта деревенская тишина. Только на улице перезваниваются трамваи да спешат на работу молчаливые прохожие.
А на крыше противоположного дома, как раз между слуховым окном и трубой, примостилось умытое, чистое солнце, и его лучи обливали теплым, ясным светом голубей, расхаживавших по крыше.
— Скоро Первое мая, — говорил Витька Степану Егорычу. — Мать новые ботинки купит, лафа!
Они выходили на набережную и на короткие секунды замедляли шаг. На темной, тяжелой воде покачивалось солнце. На другом берегу реки поднимались темно-красные зубчатые стены Кремля и победоносно блистал купол Ивана Великого.
— Там все правительство живет? — спрашивал Витька.
— Все.
— Все-все?
— Все-все, — отвечал Степан Егорыч. — Ну, пошел я. Гляди, школу не прогуляй…
— Привет от старых штиблет, дядя Степа! — Витька закидывал за спину полевую сумку, набитую книгами, и бежал по набережной. Через два переулка была его школа.
…Вернулся Степан Егорыч с работы вечером. Он успел заглянуть в магазин и вот теперь появился в коридоре, постукивая своей деревянной култышкой.
Люба тоже вернулась с работы и стирала в кухне белье. Когда хлопнула дверь, она обернулась и увидела, как из кармана пальто Степана Егорыча торчит колпачок бутылки.
— Опять ты за свое, Степан, — укоризненно проговорила она и покачала головой.
— «Опять», «опять»… — пробурчал Степан Егорыч и опустил голову. — Мне больше делать нечего, моя песенка спета…
Он секунду постоял у входа в кухню, смотрел, как Люба стирает, потом спросил просто так, для разговора:
— А Витька где?
— На тренировке, где ж еще! Боксу своему обучается! Как бродяга, весь в синяках ходит! Кончал бы ты это дело, Степан! Нашел бы женщину, зажил бы по-хорошему… Ты еще вон какой статный, еще детей нарожать можешь… — И она весело рассмеялась.
— Твои слова да в уши господу, — ответил Степан Егорыч и проковылял к себе в комнату.
Он разделся, повесил пальто на гвоздик, вбитый в дверную притолоку, поставил на стол бутылку, сел и надолго окаменел, согнув плечи, упершись кулаками в колени. Тяжелыми глазами оглядывал он свою каморку, где и мебели-то никакой не было. Зачахшая герань стояла на подоконнике, две недели не поливал. На диване лежали скомканные карты Воениздата, исчерченные стрелами.
— И доколе, а? — сам себя вслух спросил Степан Егорыч и провел ладонью по лицу, будто умывался. — Доколе эта бодяга продолжаться будет, Степан, а?
Он глубоко вздохнул, поднялся, забрал бутылку водки и вышел на кухню.
Люба стояла к нему спиной и не видела, как он открыл эту бутылку вылил ее в раковину, потом поставил пустую у мусорного ведра. Закурил и, прислонившись плечом к дверному косяку, стал смотреть на Любу. И хоть стоять было неловко и тяжело, Степан Егорыч не садился.