— Сапоги привез?
Виктор кивнул. Татьяна подпрыгнула, чмокнула его в щеку, и ее прозрачно-зеленые глаза стали еще больше.
— Лаковые, черные?
Виктор снова кивнул, и она еще раз поцеловала его в щеку.
— Милый, как я рада…
— А почему мать встречать не пришла? — спросил Виктор.
— Не знаю, я давно ее не видела.
— Не могла навестить? — нахмурился Виктор.
— Не могла, Витенька… У меня еще два хвоста не сданы: английский и теоретическая механика.
Они вошли в здание аэропорта. Здесь было прохладнее, от влажного кафельного пола, казалось, испарялся холодок.
Мимо прошествовал Потепалов со своими дочками на руках. Он помахал Виктору рукой:
— Чао!
— Чао, чао, — холодно ответил Виктор.
— Кто это? — быстро спросила Татьяна.
— Боксер… в тяжелом весе работает…
— Я ночи не спала, Витя, так переживала… Все ребята на курсе мне сочувствовали… особенно когда ты чуть-чуть в полуфинале немцу не проиграл… Мы в общежитии все время смотрели. Крику было! Я прямо психопаткой сделалась…
— Ты постой здесь, я пойду багаж оформлю, — перебил ее Виктор.
— Хорошо, — покорно согласилась Татьяна.
…Потом они ехали в такси. Окна плавились в солнечных лучах, огненно вспыхивали. Тянулись кварталы белых одинаковых домов с цветными балкончиками, с огромными дворами, газонами, спортивными площадками. На тонких, недавно высаженных деревцах зелень пожухла и поникла.
— Мой отец очень хочет с тобой познакомиться, — сказала Татьяна.
— Теперь уже хочет? — усмехнулся Виктор.
— Что значит — теперь? — Татьяна обиженно выпятила нижнюю губу.
— Ничего. Раньше он просил тебя не встречаться со мной, — ответил Виктор, глядя на окно.
Татьяна долго смотрела на него, потом спросила:
— Ты будешь жениться на мне?
— А ты этого очень хочешь?
— Если б не хотела, не спрашивала бы. — Казалось, Татьяна вот-вот заплачет.
— Женюсь! Заметано! — Виктор засмеялся и поднял вверх руки, будто сдавался в плен.
Но взгляд Татьяны был по-прежнему холодным.
— Ты ведь не любишь меня, Витя, — вдруг тихо сказала она.
Брови Виктора недоуменно поползли вверх. Он повернул голову и увидел озабоченную, задумавшуюся женщину.
— Мы ведь уже год как встречаемся, Витя, — так же тихо и печально проговорила она. — И я не слепая…
— Перестань… — попросил Виктор.
— В институте в меня влюблен один парень… ходит за мной как тень… Лучше тебя в тысячу раз! И я все думаю, ну зачем я с тобой связалась? Мучаюсь, плачу по ночам, а ты ничего не замечаешь…
— Ну, выходи за него замуж. — Виктор попытался улыбнуться. — Осчастливишь человека…
— Его — да, а себя — нет… — Она потерлась щекой о его плечо.
— Прости, Таня… — Он осторожно поцеловал ее в щеку.
…Виктор расплатился с таксистом, вытащил из багажника два пузатых чемодана. Машина развернулась и укатила. Виктор стоял задрав голову и смотрел на окна на седьмом этаже, потом громко свистнул. Татьяна засмеялась.
Они поднялись в лифте. Молчали. Выбрались из лифта. Виктор поставил чемоданы у двери, нажал кнопку звонка. Он стоял и затаив дыхание прислушивался к шорохам в квартире. Вот послышалось медленное шарканье ног по коридору, щелкнул выключатель, загремела цепочка на двери, и голос Федора Ивановича спросил:
— Кто там?
— Свои…
Дверь отворилась. На пороге стоял Федор Иванович, в пижаме и тапочках на босу ногу.
— Привет! — бодро сказал Виктор.
— Привет, — равнодушно ответил Федор Иванович, повернулся и пошел в первую комнату.
Виктор с недоумением посмотрел на Татьяну, взял чемоданы и вошел в квартиру.
— А где мама? — на ходу спрашивал Виктор. — На работе? Неужели ее не отпустили, чтоб меня встретить?
Федор Иванович не ответил, скрылся в комнате.
Виктор помог Татьяне снять плащ, повесил его на вешалку.
— Чего это он такой злющий? — спросила девушка.
— Не знаю… Может, с матерью поругался…
Виктор затащил чемоданы в комнату, положил их на диван, начал открывать.
— А я тебе пиджак привез, Федор Иванович… американский, твидовый, — громко говорил Виктор. — Будешь на работе фасонить…
Федор Иванович сидел за столом боком к ним и на слова Виктора никак не реагировал, даже головы не повернул.
— Мама сегодня в первую или вторую смену? — спросил Виктор. Он вытащил из чемодана твидовый, кирпичного цвета, пиджак, встряхнул его, повесил на спинку стула.
— Что молчишь, Федор Иванович?
— Отста-а-ань от меня! — вдруг плаксиво закричал Федор Иванович и вскочил. — Уехала твоя мама! Сбежала!
Он потряс сжатыми кулаками, издал звук, похожий на короткое хрюканье, и убежал в другую комнату.
Виктор опять с недоумением посмотрел на Татьяну, будто она могла ответить ему, в чем тут дело.
— Чокнулся он, что ли? — пробормотал Виктор и пошел за Федором Ивановичем в другую комнату.
— Как — уехала? — спросил он, стоя на пороге.
— А вот так! За ней этот пьяница из деревни заявился! Охмурил и увез! Увез, понятно?!
— Какой пьяница? — Виктор даже вздрогнул.
Федор Иванович молчал, смотрел в окно.
— Какой пьяница? — Виктор шагнул в комнату, взял Федора Ивановича за плечо, повернул к себе. По лицу отчима текли слезы.
— Степан Егорыч твой любимый… Даже в дом заявился, наглости хватило… Они вдвоем собрались и уехали… — Федор Иванович достал платок, трубно высморкался, красными глазами посмотрел на Виктора. — Разве ж это по-людски, а? Разве я ей плохой муж был? Обижал или что другое плохое делал?
Виктор медленно побрел из комнаты.
— Зарплату до копейки в дом тащил, с работы — домой, из дома — на работу… Э-эх! — Он опять высморкался, сказал спокойнее: — Она тебе там записку написала… На кухне лежит…
Виктор пошел на кухню, разыскал среди груды немытой посуды скомканную записку.
«…Витенька, милый, драгоценный мой, ты меня поймешь и простишь. Ты теперь вон какой сокол стал, крылья вон какие выросли… А без меня человек один мается, мучается… Люблю я его, Витенька, все эти годы любила… А теперь вот взяла и решила. Ты меня не обессудь. Ты теперь взрослый, умный, все поймешь… Не ругай сильно. Приезжай. Вот адрес…».
Виктор несколько раз перечитывал записку, хмурился, губы плотно сжаты, под скулами ходили желваки. Он стоял у окна и все читал и читал. В кухню вошла Татьяна, бесшумно приблизилась к нему, обняла за плечи, прижалась щекой к спине.
— Чаю тебе приготовить? — спросила она.
Виктор не ответил. Татьяна зажгла плиту, загремела чайником.
Виктор смотрел в окно, на ползущую к горизонту вереницу одинаковых белых домов с необъятными пустырями и широкими улицами.
— Витя, медаль покажи, — попросила Татьяна, стоя у плиты.
— Что? — очнулся Виктор. — Ах, медаль… да, да…
Он вдруг пошел в прихожую, обернулся:
— Ты подожди меня, я скоро…
— Витя, подожди… — сказала Татьяна, но дверь уже захлопнулась.
…На проспекте он долго ловил такси, метался от одной обочины к другой.
…Герман Павлович проснулся от длинных, нетерпеливых звонков.
— Вера, открой же! — крикнул он, приподнимаясь на кушетке.
Никто не отозвался. Герман Павлович поднялся и пошел в прихожую.
— Вера! — еще раз позвал Герман Павлович, заглянув на кухню. — Черт, надолго же я заснул…
Звонок загремел снова.
— Сейчас, сейчас, — поморщился Герман Павлович и открыл дверь.
На пороге стоял Виктор Крохин. Он смотрел на Германа Павловича с испугом и ожиданием.
— А-а… — протянул Герман Павлович, и выражение лица сделалось еще более кислым. — Здравствуй…
— Здравствуйте, Герман Павлыч… — Виктор все еще переминался на пороге, не решаясь войти. Да и Герман Павлович его не приглашал.
— Заходи… — наконец сказал тренер и первым пошел в комнату.
Виктор вошел, снова остановился на пороге.
— Позавчера имел счастье лицезреть тебя по ящику. — Герман Павлович указал на телевизор. — Что ж ты, милый, во втором раунде про свою левую забыл?
— Не забыл… — ответил Виктор и опустил голову. — Он в ближнем захватывал… а потом я не хотел сначала… думал, подождать надо…
— Ну, это дело твое… Ко мне-то зачем пришел? — Герман Павлович прошелся по комнате, взял с кушетки газету, свернул ее, положил на журнальный столик, вновь посмотрел на Виктора. — Прощения, что ли, просить? Так мне твоего прощения не надо… Можешь у Лыжникова прощения попросить… Ему, наверное, тоже твое прощение не надо… Да и зачем тебе прощения просить? Тебе это теперь вовсе уж ни к чему. — Герман Павлович разговаривал презрительно и зло.
Виктор стоял, опустив голову, сжав кулаки. Герман Павлович снова прошелся по комнате, налил из графина в стакан воды, выпил. Посмотрел на Крохина. Тот стоял и молчал.
— Ну, что молчишь?
— Ничего…
— Ну, говори, зачем пришел-то?
Виктор поднял голову и усмехнулся:
— Да так… повидать зашел… Рядом в городе оказался, дай, думаю, зайду…
— А-а, ну тогда понятно… — Герман Павлович опять пошел по комнате, искоса поглядывая на Виктора. Тот все так же стоял на пороге.
— А третий раунд на пятерку провел… молоток… — сказал Герман Павлович.
— И на том спасибо, Герман Павлович… — глухо проговорил Виктор. — За все спасибо… До свидания…
Он повернулся и пошел из комнаты. На секунду задержался у зеркального трюмо, стоявшего рядом с вешалкой, потом долго возился с замком.
— У тебя случилось что-нибудь? — спросил Герман Павлович.
Виктор наконец открыл дверь и вышел.
Герман Павлович прошел в прихожую задумавшись, потирая подбородок. Отворил дверь. По лестнице разносились дробные шаги. Это спускался Виктор Крохин.
Герман Павлович затворил дверь. Проходя мимо трюмо, стоявшего у вешалки, он вдруг увидел золотую медаль, лежавшую на самом краешке. Он взял эту медаль, подержал на ладони. На ней был изображен человечек в боксерской стойке…
Птицы белые и черные
…Окрашенные красноватым светом фонаря, со дна пластмассовой ванночки всплывали белые бумажные треугольники, на которых медленно проступало изображение. Руки заботливо, аккуратно взяли одну из фотографий, вынули из ванночки, поднесли ближе к свету фонаря, стоявшего на краю стола.