За дверьми шумела большая перемена. Гул голосов, топот ног, крики, смех. В фотолабораторию то и дело заглядывали взлохмаченные головы с блестящими любопытными глазами. Потом зашел один подросток, видно, тоже фотолюбитель, за ним — другой.
— Заходите, ребята, — обернулся Сергей Матвеевич.
Ребята зашли. Сергей Матвеевич торжественно показал кинокамеру.
— Нам пленки зарядить, — сказал один, кивнул в сторону четырех глухих кабин.
— Сюда идите. — Сергей Матвеевич показал им кинокамеру.
— «Пентака»… — прочитал один.
— Зубами вырвал, с боем! Специально для нашей фотостудии.
Тем временем зашли еще несколько ребят, и все окружили Сергея Матвеевича. Он вручил одному кинокамеру, и теперь ее передавали друг другу по очереди, осматривали, ощупывали.
— Дорогая, наверное, Сергей Матвеевич?
— В магазине полторы тысячи стоит!
— А кто на ней снимать будет? Мы же не умеем.
— У меня идея есть — будем снимать летопись нашей школы… Всякие знаменательные события, праздничные вечера, субботники, турпоходы. Будем учиться снимать.
Замечательная может получиться картина, а? И с этим через год-полтора будем участвовать на Всесоюзном фестивале любительских фильмов. Нравится идея?
— Роскошная идея, Сергей Матвеевич, — отозвался один из ребят.
— А пленка какая? — последовал вопрос.
— Попробуем на киностудии достать «Кодак»… Немного, конечно… Будем и на нашей снимать… В цвете будем снимать…
В это время загремел звонок, возвещавший конец большой перемены.
— Марш на уроки, — скомандовал Сергей Матвеевич. — В пять часов начнем заседание фотостудии. Будем обсуждать последние работы некоторых наших студийцев.
Ребята гурьбой повалили к двери…
…Родительское собрание проходило в классе. Родители, папы и мамы, сидели за партами, напряженно слушали классного руководителя Веру Николаевну.
— Я не знаю, что происходит с вашим сыном, Валерий Юрьевич, но учиться он стал значительно хуже. Вы хоть знаете, что он математический кружок в МГУ бросил?
Валерий Юрьевич при этих словах даже вздрогнул, поднял голову, пробормотал подавленно:
— Н-нет…
— Вот видите, — укоризненно проговорила Вера Николаевна. — Вы же совсем недавно говорили мне, что сын у вас под неусыпным контролем.
— Да… по крайней мере, мне так казалось…
— Значит, он вас стал обманывать, — констатировала Вера Николаевна.
— А что тут такого? — улыбнулась Аглая Антоновна, мать Мишки, и оглядела родителей. — Мальчишки всегда обманывали… и девчонки тоже. Я себя в детстве помню — такая врунья была…
— Слышите? — вдруг со злостью спросил Валерий Юрьевич. — Что я могу сделать, когда кругом… — Он посмотрел в сторону Аглаи Антоновны и осекся, будто проглотил слова. Отвернулся к окну.
— Что — кругом? — переспросила классный руководитель.
— Когда кругом… такие вот… родители… и подобные им друзья. — Валерий Юрьевич вновь посмотрел в сторону Мишкиной матери. — Тут уж все будут бессильны оградить…
— Я вас не понимаю, Валерий Юрьевич, — пожала плечами классный руководитель.
Родители заволновались, стали негромко переговариваться.
— Столько этих хиппи развелось, кошмар.
— Целые компании с гитарами. Курят… Выпивают…
— А теперь новые пошли — панки называются. Затылок и виски выстригают. Как после войны, помните? Под бокс…
— Во дворе чуть не каждый вечер драки…
— В кафе и рестораны шатаются, как взрослые…
— Да бросьте вы панику поднимать! Дурь в голове — с годами выветрится!
— Простите, Валерий Юрьевич, — после паузы проговорила Вера Николаевна. — Вы тоже учились в школе, в университете… тоже какую-то часть времени проводили на улице…
— Я никогда, простите, не шатался по улицам, — язвительно прервал ее Валерий Юрьевич. — Я учился. У меня была цель… а у этих… никаких целей нет… Распустили мы их… Жирно жить стали, на всем готовом…
— Не могу согласиться с вами. У многих… у большинства цель в жизни есть и мечты… Есть и озорство, и ветер в голове… В общем, как все было и у нас… — Вера Николаевна примирительно улыбнулась.
— Тем не менее то, что он бросил математический кружок, стал прогуливать уроки, обманывать, — это уже не ветер в голове, Вера Николаевна, и далеко не безобидное озорство! — с тем же раздражением возразил Валерий Юрьевич. — Я не хотел об этом говорить в присутствии матери Михаила Рубцова, но все-таки скажу. Потому что влияние этого дома и этой дружбы…
— Не понимаю, при чем тут мой Мишка? — встрепенулась Аглая Антоновна. — Какое влияние?
— Все вы понимаете! Геннадий несколько раз являлся домой поздно, и от него пахло спиртным! И на мои расспросы он говорил, что был у вас в гостях и выпивал! Ладно бы они сами, а то вы их угощали!
— Ну да… в театре была премьера… — Аглая Антоновна пожала плечами. — У нас собрались актеры, мои друзья… А тут пришли Мишка с Геннадием…
— Вот-вот! — удовлетворенно закивал Валерий Юрьевич. — Актеры! Выпивки! Анекдоты!.. Прочие разные вольности!
— Какие вольности? — уже с тревогой спросила Аглая Антоновна.
— Сами знаете какие. Не мне вам объяснять — давно не дети. Хотя и дети уже в курсе про всякую свободную любовь и разное другое… Между прочим, во многом благодаря таким вот мамашам, как вы!
…Мишка стоял под дверью в коридоре и все слышал и даже вздрогнул, когда раздались последние слова Валерия Юрьевича. Он весь сжался, приникнув к двери.
— …На что это вы намекаете? Как… как вам не стыдно?! — в голосе Аглаи Антоновны явственно послышались слезы.
— Если вы позволяете себе в присутствии детей пьянствовать, курить и похабничать…
— Валерий Юрьевич! — раздался голос классной руководительницы. — Я попросила бы вас…
— Вы все истоки дурных влияний ищете, а они — вот! — И Валерий Юрьевич ткнул пальцем в сторону Аглаи Антоновны.
— Да что вы на самом деле… как же так можно?! — Голос Аглаи Антоновны дрожал, казалось, она вот-вот заплачет.
Опять заволновались, загудели родители.
— Успокойтесь, пожалуйста, Аглая Антоновна, — снова попыталась вмешаться Вера Николаевна.
— Как только не стыдно… — дрожащим голосом повторила Аглая Антоновна и вдруг расплакалась и выбежала из класса, распахнув дверь. Мишку она не увидела — его закрыла распахнутая дверь.
— Вернитесь, Аглая Антоновна. — Вера Николаевна выбежала следом за ней.
Мишка стоял за распахнутой дверью, прижавшись к стене. В классе гудели родители.
— Мне лично понятно, почему у такого отца такой сын.
— Не ваше дело! — запальчиво отвечал Валерий Юрьевич. — Я молчать не собираюсь! У нее мужчины чуть не каждый месяц новые! В доме — пьянка! Вам это нравится?
— Да я уверен, что все это на девяносто процентов ложь и сплетни!
— А вы сами у нее спросите!
— Я еще не потерял мужского достоинства, чтобы о таких вещах спрашивать женщину. Слава богу, не в милиции.
— Подождите, дойдет дело и до милиции!
— Все равно, вы — хам и баба, хоть и доктор наук!
— От хама слышу!
Вера Николаевна вернулась в класс, захлопнула дверь. Мишка медленно пошел по коридору, опустив голову. Он шмыгал носом и сжимал кулаки. А в классе все еще бранились, спорили родители.
…Мишка караулил их у школы. Родительское собрание затянулось — все окна были черны, светились только четыре окна на третьем этаже, и освещен был вестибюль, где раздевалка.
Наконец на третьем этаже окна погасли, в вестибюле замелькали фигуры, и скоро из школы стали выходить родители.
Мишка спрятался за решеткой, огораживающей школьный двор. Родители расходились поодиночке и парами, продолжая оживленно обсуждать происшедшее. Фигуру отца Генки Мишка узнал издалека. Мимо Мишки прошли мужчина и женщина, и донеслись фразы:
— Если действительно мать себя так ведет, то можно понять испуг этого Куликова…
— Какие они дети, дорогая, — устало ответил мужчина. — Они уже солдаты, а мы всё — «дети», «дети»… Мой отец в семнадцать уже на фронт ушел… Действительно разбаловали, а теперь за головы хватаемся, виноватых ищем…
Мишка подобрал с земли увесистый камень, закатал его во влажный снег и двинулся следом за Валерием Юрьевичем. Они миновали переулок и пошли мимо прудов. Каток был освещен гирляндами цветных лампочек, гремела музыка, и на льду было тесно от катающихся.
Когда Валерий Юрьевич миновал пруды и приблизился к следующему переулку между двумя старыми приземистыми домами, Мишка примерился и с силой метнул снежок с камнем в отца Генки. Снежок пролетел рядом с головой и с гулким хлопком ударился в стену. Снег рассыпался, а камень покатился прямо к ногам Валерия Юрьевича. Тот подобрал его, повертел в руке, перепуганно оглянулся по сторонам. Мишка успел спрятаться за дерево.
Валерий Юрьевич отшвырнул камень и вошел в переулок.
Мишка смотрел ему вслед и дул на коченевшие пальцы.
…Когда Мишка открыл входную дверь, то из прихожей услышал сочный и громкий мужской голос, доносившийся с кухни. Мужчина читал стихи:
—«Наедине с тобою, брат, хотел бы я побыть,
На свете мало, говорят, мне остается жить!
Поедешь скоро ты домой. Смотри ж… Да что?
Сказать по правде, очень моей судьбой
Никто не озабочен.
А если спросит кто-нибудь?.. Ну, кто бы ни спросил,
Скажи им, что навылет в грудь я пулей ранен был,
Что умер честно за царя, что плохи наши лекаря
И что родному краю поклон я посылаю.
Отца и мать мою едва ль застанешь ты в живых…
Признаться, право, было б жаль мне опечалить их,
Но если кто из них и жив, скажи, что я писать ленив,
Что полк в поход послали и чтоб меня не ждали.
Соседка есть у них одна… Как вспомнишь, как давно
Расстались!.. Обо мне она не спросит… все равно,
Ты расскажи всю правду ей, пустого сердца не жалей,
Пускай она поплачет… Ей ничего не значит!»
Мишка стоял в темной прихожей, не раздеваясь, и слушал гулкие чеканные слова, наполненные вселенской печалью.