— Завтра придешь? — спросила она.
— Приду… — Робка носком ботинка ковырял асфальт, сунул руку в карман и достал два рубля и мелочь. — Возьми, пожалуйста, Мила.
— Ух ты какой гордый, — нахмурилась она и вдруг обняла его и поцеловала в губы.
У Робки перехватило дыхание, и белый свет померк перед глазами, и он издалека услышал ее насмешливый голос:
— Ой, Робка, ты даже целоваться не умеешь. Хочешь, научу?
— Научи…
Она потянула его в подъезд и там, в темноте, снова поцеловала и обнимала изо всех сил. Кепка у него упала на пол, Милка ерошила его волосы, гладила кончиками пальцев по лицу. Потом сказала серьезно:
— Только никогда не думай про меня плохо. Никогда, хорошо?
…Мать Нюра перешивала старую отцовскую рубаху. Уютно стрекотала швейная машинка «Зингер», низко над столом висел абажур, освещая лицо мамы, руки, сновавшие по столу. Она вздрогнула и подняла голову, услышав, как щелкнул замок входной двери, потом раздались шаги по коридору, и в комнату вошел Робка. Мать еще ниже опустила голову, быстро завертела ручкой машинки. Стрекот наполнил комнату.
— Ну что, кончилась твоя учеба? — вдруг спросила мать. — Больше не тянет?
— Почему? — пробормотал Робка, доставая из шкафа одеяло и подушку. — Директор не пускает…
— За что же тебя пускать, шпану и прогульщика? Чтоб ты другим учиться мешал? — Мать смотрела на него твердыми усталыми глазами. — Не хочешь — не надо. Иди на завод, на стройку… А ты? У матери на шее сидеть собрался? Или, может, воровать станешь? На блатную романтику потянуло?
Робка молчал, расстилая на кожаном старом диване простыню и одеяло. Спиной он чувствовал требовательный взгляд матери.
— Ты думаешь, для чего я живу? Чтоб тебя на ноги поставить… чтоб вы людьми стали, а не какими-то отбросами… В общем, решай сам: не хочешь учиться — иди работать…
— Сказал же, директор не пускает, — пробурчал Робка.
— Учитель сегодня приходил, спрашивал, почему ты в школу не ходишь. А я и хлопаю глазами, как дура… Говорил, память у тебя хорошая…
Робка разделся, юркнул под одеяло, вытянулся и закрыл глаза. Стало тихо, снова застрекотала машинка.
— Мама, а за что отца посадили? — после паузы спросил Робка. — Он что, воевал плохо?
Стрекот прекратился. Мать обернулась к сыну, лежавшему с закрытыми глазами, проговорила:
— Я уже тебе говорила: в плену был…
— Другие тоже в плену были… Вон дядя Толя из сороковой квартиры…
Мать не ответила; отвернувшись обратно к машинке, стала возиться с рубахой. Потом сказала, глядя в пустоту:
— Кому какой следователь попался… Кому повезло, а кому…
Костина мама была молодая, красивая, в каком-то жутковато-роскошном халате небесно-голубого цвета, пышная прическа — с шестимесячной завивкой, холеные руки с огненно-красными лаковыми ногтями. И прихожая была царственная: громадное зеркало в тяжелой, красного дерева, раме, какие-то диковинные китайские вазы с изображениями пузатых полуголых людей с тощими бородками, и узкоглазых красивых женщин, и деревьев в горах, и причудливых птиц… и холодно поблескивал навощенный паркет в убегающем в глубь квартиры коридоре.
— Здравствуйте, мальчики. — Голос у Костиной мамы был глубокий и бархатный. — Как вас зовут?
— Богдан… — сказал Володя, прикрывая сумкой заплатки на коленях.
— Роба… — сказал Робка.
— Что это за имя — Роба? — удивилась мать. — Роба — это, кажется, матросская одежда?
— Имя такое… Роба… Роберт…
— Ах, Роберт, — милостиво улыбнулась Костина мама. — Совсем другое дело. Ну что ж, Костик, угощай друзей чаем.
В квартире, огромной и светлой, были и гостиная, и кабинет Костиного отца, и спальня, и отдельная для Кости комната, и просторная белая кухня. Посреди гостиной — большой круглый стол под белой скатертью, на котором красовались синие чашки и большой, с синими цветами, фарфоровый чайник.
Все это выглядело торжественно. Еще стояла хрустальная ваза, полная конфет в разноцветных обертках, и большой пышный белый торт посередине, уже нарезанный на куски.
В молчании расселись за столом. Богдан боялся положить руки на белоснежную скатерть и держал их под столом. Костина мама разлила чай по чашкам, положила каждому на тарелку по куску торта.
— А меня зовут Елена Александровна, — улыбнулась она.
— Мам, включи телевизор, — попросил Костя.
И тут произошло чудо. Елена Александровна подошла к большому, полированного дерева, ящику, стоявшему на тумбочке, отодвинула матерчатую шторку и нажала какую-то кнопку. Засветился маленький прямоугольничек. Перед ним была укреплена квадратная линза, наполненная водой. Это линза в два раза увеличивала светящийся прямоугольник, хотя несколько и искривляла его. Елена Александровна повертела какие-то ручки, полосы на экране исчезли, и… появились живые маленькие люди, и раздались голоса. Передавали какой-то спектакль.
Ребята, вытянув шеи, ошеломленно смотрели на экран, забыр про угощение.
— Это «Анну Каренину» передают из МХАТа, — сказала мать Кости.
Ребята были поглощены зрелищем. Елена Александровна снисходительно улыбнулась и ушла. Увидев, что она ушла, Богдан начал жадно есть ложкой торт, прихлебывая из чашки чай, и краем глаза косился на светящийся экран.
— Че-то я не пойму, как это передается? — спросил Робка. — Радио — это понятно, а это как?
— Спроси чего-нибудь полегче, — ответил Костя. — Техника на грани фантастики.
А Богдан, съев торт, стал потихоньку брать из вазы по одной-две конфеты и прятать в карман суконной куртки с вельветовой вставкой на груди. Он не видел, что Елена Александровна уже давно стоит в дверях и с еле заметной улыбкой наблюдает за ним. Костя и Робка к угощению так и не притронулись.
— Что ж вы не едите, ребята? Чай давно остыл. — Она подошла к столу, погладила Богдана по голове: — Ешь на здоровье, зачем ты в карман прячешь? Я тебе сама с собой всего дам…
Богдан вскочил как ужаленный, лицо залила краска:
— Я не брал… я сестренкам хотел… я… — Он сорвался с места, едва не опрокинув тяжелый, с резной спинкой, стул.
В прихожей Богдан схватил полевую сумку, с трудом открыл дверь и выскочил на лестничную площадку.
— Странный какой паренек, — пожала плечами Елена Александровна. — Я совсем не хотела его обидеть…
— «Не хотела», «не хотела»! — капризно закричал Костя. — Вечно ты!
Робка тоже встал, проговорил хрипло:
— Спасибо… мне тоже нужно…
…Место это называлось «Церковка». Находилось оно позади массива темно-серых десятиэтажных домов, недалеко от набережной Москвы-реки. Здесь, в окружении стареньких двух-трехэтажных домов находилась полуразрушенная церковь с приземистыми пристройками. Повсюду высились груды битого кирпича и щебня. Если забраться по шатким деревянным переходам на колокольню, открывался вид на Москву-реку и на дома на противоположной стороне — целое нагромождение домов, скопище огней. Среди всей этой мешанины стен и крыш выделялся дом Пашкова на холме — теперь Библиотека имени Ленина.
Здесь и нашел Володьку Богдана Робка. Он сидел на груде щебня и задумчиво смотрел в пространство.
— Че не отзываешься? — сердито спросил Робка. — Я его зову!
— Слушай, кто отец у Кота? — спросил после паузы Богдан.
— Конструктор какой-то… его на ЗИМе личный шофер возит. С охранником.
— Врешь!
— Гадом буду, сам видел.
— Важная шишка, значит… — вздохнул Богдан. — За таким папашкой, как за каменной стеной… — Богдан поднялся, вдруг вынул из куртки полную горсть конфет, неожиданно улыбнулся:
— Во сколько натырил! Катьке с Валькой… они и не ели таких никогда…
— Слышь, Володь, а давай на целину махнем, а? — вдруг предложил Робка. — Денег заработаем… Или куда-нибудь с геологами, а? В тайгу… Девятый класс закончим и поедем, а?
— «А я еду, а я еду за деньгами — на хрена мне эти запахи тайги!» — шутливо пропел Богдан и добавил печально:
— Не-е, надо матери помочь, сестренок на ноги поставить… На отца надежда плохая…
— Будешь оттуда деньги присылать.
— Не, я Москву люблю… никуда не хочу — дома хочу…
— Эх, Вовка, скучный ты, как штаны пожарника, — вздохнул Робка. — Полное отсутствие фантазии.
— А ты романтик прохладной жизни, — усмехнулся Богдан. — Ты с Милкой всерьез ходишь или так просто?
— Тебе-то что?
— Мне-то ничего. Гаврош узнает — плохо будет. Это же его кадр, а не твой.
— Он ее купил, что ли?
— Он с ней раньше ходил, — упорствовал Богдан.
— А теперь я с ней хожу. Она сама этого захотела.
— Ну гляди, Роба… найдешь на свою голову приключений.
— Не каркай… Домой пошли лучше…
…На улице стояла полная весна. Сияло жаркое солнце, на деревьях зеленели первые листы, звенели мальчишечьи голоса. Ох, как тяжело учиться во вторую смену! День в самом разгаре, столько жутко интересного происходит на улице, а ты вынужден томиться в душном классе.
— Совсем от весны одурели? — усмехался историк Андрей Викторович.
— Погода шепчет — бери расчет, езжай на море, — ответили с галерки.
— Успеете, наездитесь. Кто «пятерку» в четверти заработать хочет?
Класс выжидающе молчал.
— Если до звонка кто-нибудь напишет на доске сто исторических дат, получит «пять» в четверти. Есть желающие?
— А если не напишет? — спросил кто-то.
— «Двойка» в четверти, — усмехнулся историк. — Как говорится: или пан, или пропал.
— Любые даты писать можно? — спросил Робка.
— Хочешь рискнуть? Любые.
Робка встал и не спеша направился к доске.
— Пока он писать будет, мы с вами поговорим о начале первой мировой войны…
Голос учителя постепенно затихал, и наконец Робка остался в полной тишине. Задумавшись, держал кусок мела. Потом начал быстро писать, постукивая мелом о доску. Историк рассказывал о первой мировой войне и время от времени оглядывался на Робку. Тот писал, не останавливаясь, мел крошился, сыпался на руку, на пол, росла колонка цифр. Вдруг взгляд Робки упал на окно, и то, что он увидел… Неужели ему показалось? Робка шагнул к окну…