— Ой, ну вас всех… — Аня всхлипнула, отвернувшись. — Какие вы… какие вы…
— Это неправда, — твердо выговорил Генка, подняв голову.
— Это правда. Спроси сам у него. Или у его матери. Думаю, она в курсе дела…
Аня негромко плакала, отвернувшись к пруду. Там по-прежнему играла музыка и переливались всеми цветами радуги гирлянды лампочек. Мимо прошла компания ребят, возвращавшихся с катка.
Генка вдруг сорвался с места и побежал по аллее. Валерий Юрьевич и Аня остались на месте.
— Какие вы… — всхлипывала Аня. — Как только не стыдно…
— Пойдемте, Аня… — устало сказал Валерий Юрьевич. — Я провожу вас домой…
…Аглая Антоновна жарила картошку, когда заявились Федор Семенович и Мишка.
— Я думал, иду к постели больного друга, а вижу — обман! — воздев руки, прогудел Федор Семенович.
— Как прошел спектакль? — весело спросила Аглая Антоновна.
— Вот, Михаил Владимирович говорит, что играл я превосходно.
— Федечка, ты всегда играешь превосходно. Мойте руки — сейчас буду вас кормить.
Федор Семенович высыпал на кухонный стол из сетки несколько свертков, поставил бутылку коньяка.
— Мишка, достань тарелки, ножи и вилки!
Мишка вымыл руки, следом за ним в ванную отправился Федор Семенович, негромко напевая: «Гори, гори, моя звезда…»
Мишка расставлял тарелки, ножи и вилки, когда мать так же весело сказала:
— Ты знаешь, приходил отец твоего Генки. Он меня обхамил на родительском собрании, а теперь приходил извиняться… Понял, Мишка, все-таки заела его совесть!
Мишка нахмурился, процедил:
— Знаю, почему он приходил… не спит небось от страха…
— Что-что? — переспросила мать. — Кто не спит от страха?
— Да Генкин отец, — усмехнулся Мишка.
— Почему же он не спит от страха?
— Да так… мелочи… Боится, что я в школе про кинокамеру скажу.
— Какую кинокамеру? Ничего не понимаю… — Мать встревоженно смотрела на Мишку. — Ты можешь нормально объяснить?
— А что объяснять? Трус он паршивый. Генка кинокамеру в школе увел, а его фатер узнал и закинул камеру в пруд — думал, шито-крыто. А Генка мне сказал. Ну я и попугал его чуточку…
— Что значит — попугал?
— Ну, пришел к нему и сказал: гони две сотни или в школе все расскажу… Мне даже его жалко стало, так он перепугался! — Мишка коротко рассмеялся.
— Зачем ты это сделал? — помертвевшим голосом спросила мать.
— Хотелось увидеть, как он будет мандражировать… А то на собрании он такой принципиальный был, такой смелый…
— Господи… какой ужас… — прошептала Аглая Антоновна. — Как ты мог такое?..
Федор Семенович уже вышел из ванной, стоял в дверях кухни и слышал весь разговор.
— Тебе его жалко, да? — уже зло спросил Мишка. — А себя не было жалко? Когда он оскорблял тебя?
— Про Генку ты подумал? Ведь он твой товарищ…
— Да при чем тут Генка? Его это вообще не касается!
— Н-да-а, Михаил Владимирович, — прогудел Федор Семенович. — А ты, брат, оказывается, подлец…
— Федор Семенович, почему вы не в свое дело лезете? — едва сдерживаясь, спросил Мишка. — Кто вы такой?
— Я… друг твоей матери… — нахмурился Федор Семенович. — И старше тебя…
— Еще — неудачный боксер и неудачный артист, — добавил Мишка. — И на каком основании вы оскорбляете меня?
— Слыхала, Глаша? — с некоторой озадаченностью спросил Федор Семенович.
— Я ведь тоже неудачница, Миша… — шепотом, со слезами в голосе проговорила Аглая Антоновна.
— Да! — жестко подтвердил Мишка. — И честно, мне надоело с тобой нянчиться…
— Что-что? — вконец оторопел Федор Семенович.
— Что слышали! Вы мне все надоели! Со своими жалобами, нытьем! Вы ведь даже за себя постоять не умеете!
— Миша… Что ты говоришь, Миша-а?.. Ну хорошо, я неудачница… я плохая мать, не умею хозяйство вести… плохо за тобой ухаживаю… Я виновата перед тобой, Мишенька… — Слезы текли по щекам Аглаи Антоновны, губы нервно кривились. — Но ведь я тебя этому никогда не учила…
— Чему, чему?! — чуть не крикнул Миша.
— Подлости…
— Я лучше пойду, мам… — Мишка хотел было уйти из кухни, но в дверях горой возвышался Федор Семенович.
— Нет, брат, не пущу, — качнул он головой. — Ты с матерью не договорил.
…Генка бегом взлетел по лестнице, открыл дверь и в прихожей остановился, чтобы перевести дух. Свет был везде погашен. Генка включил свет и тихо двинулся к кабинету отца.
— Валерий, это ты? — послышался из спальни голос матери.
— Я… я… — приглушенным голосом ответил Генка.
— А Геннадия все нет… У меня такая головная боль — подняться не могу, — сказала из спальни мать.
Генка не ответил и вошел в кабинет отца, включил свет. Там, над диваном, на ковре, натянутом на стене, висело охотничье ружье отца. Генка снял ружье, потом выдвинул ящик письменного стола — там лежало несколько пачек патронов. Генка надорвал одну из них, вынул несколько патронов и сунул их в карман дубленки. Потом спрятал ружье за полу дубленки, застегнул ее на все пуговицы, придерживая ружье левой рукой снаружи, и вышел из кабинета.
Он на цыпочках прокрался по прихожей, открыл дверь почти бесшумно и так же осторожно закрыл. В квартире наступила кромешная тишина…
…Мишка принес из своей фотокладовки коробку из-под печенья и высыпал из нее на стол деньги.
— Забери! Я из них ни копейки не потратил! Больно нужно!
— Миша, пойми… ты такой умный… взрослый… ты должен отнести обратно эти проклятые деньги, слышишь?
— Нет… — мотнул головой Мишка.
— Я понимаю, я плохо о тебе забочусь… наверное, поэтому ты такой… — Мать плакала, а Федор Семенович стоял в дверях и молчал.
— Какой — такой? Какой?! — крикнул Мишка.
— Но я никогда… никогда в жизни не отвечала подлостью на подлость… Потому что это низко… это недостойно настоящего человека!
— Это ты так считаешь! А я думаю по-другому!
— Да-a, брат, неудачником в жизни ты не будешь, — вновь прогудел Федор Семенович.
— В этом можете не сомневаться! — ответил Мишка. — Я лучше застрелюсь, чем буду таким, как вы!
— Хорошо… — вздохнула мать, утирая слезы. — Тогда я сама отнесу эти деньги и попрошу за тебя прощения.
— Нет! — крикнул Мишка. — Хочешь, чтобы тебя еще раз унизили?
Мать снова всхлипнула и отвернулась к окну. Мишка судорожно-лихорадочно собрал деньги, запихнул их в карман куртки и вышел в прихожую. Аглая Антоновна тихо плакала. Федор Семенович понуро сидел на стуле, опустив голову. Было слышно, как в прихожей хлопнула входная дверь, и стало тихо.
…Запихнув озябшие руки в карманы пальто, ссутулившись, Мишка быстро шел пустынными переулками. В домах почти все окна черны, лишь редкие, один-два в каждом доме, светились.
Он вышел к пруду. Гирлянды цветных лампочек уже не горели, и не было слышно музыки. Светили отдельные фонари, и в этом свете исполосованный лезвиями коньков лед отливал черным металлом. Мишка, опустив голову, шел погруженный в невеселые мысли. И вдруг издалека услышал звонкий голос Генки:
— Ну ты-ы… стой!
Он вздрогнул и остановился. Перед ним шагах в десяти с ружьем в руках стоял Генка. Пока рука с ружьем была опущена.
— Предатель… — выдохнул Генка и медленно поднял ружье.
Мишка молча смотрел на него, подняв голову, и лицо его было каменным. Страшно медленно тянулись секунды. Генка прицелился, но нажать курок сил не было. И Мишка молчал, не двигался.
Вдруг Генка тихо охнул, опустил ружье и вдруг с силой ударил им о дерево. Чуть погнулись от удара стволы, а Генка перехватил ружье с другой стороны и ударил прикладом. Брызнули в стороны крупные щепки.
— Будь ты проклят, понял? — выдохнул Генка, с ненавистью взглянув на Мишку. — Скотина… Ненавижу… на всю жизнь таких ненавижу!
Он отшвырнул в сторону исковерканное ружье и зашагал по аллее вдоль пруда. Мишка молча смотрел ему вслед. Рука машинально скользнула в карман куртки, достала пачку десятирублевок. Он хотел окликнуть Генку, даже сделал движение, чтобы пойти за ним, но остался на месте. Посмотрел на деньги в руке, потом — в спину уходящему Генке, снова — на деньги… и все стоял и не двигался. А Генка уходил все дальше и дальше…
Оглянись!
…Углы большой залы-комнаты тонули в синеватом полумраке. Светила небольшая бронзовая настольная лампа на низком столике красного дерева с изящными гнутыми ножками. В глубоких мягких креслах сидели двое — мужчина лет пятидесяти пяти, грузноватый, располневший, в мешковатом пиджаке и свитере, и женщина средних лет в темном платье с глухим воротом и высоких кожаных сапогах. Женщина курила, то и дело стряхивала пепел прямо на большой ковер, закрывавший почти всю площадь комнаты. Сквозь узкие прямоугольные окна видны были в сумерках заснеженные ели и желтоватый свет далеких фонарей.
На ковре, неподалеку от столика, положив тяжелую лобастую голову на лапы, лежала крупная, мощная собака боксер.
— Сварить тебе еще кофе? — спросила женщина.
— Хватит, — вздохнул Юрий Николаевич и взглянул на светящийся циферблат часов на металлическом браслете, — четверть девятого. Прости меня, но… у меня дежурство в одиннадцать… Так что не будем больше оттягивать…
Женщина закурила новую сигарету. Пламя зажигалки на мгновение осветило ее лицо, худое, красивое, с глубокими тенями под глазами, со скорбными складками возле уголков рта, уже тронутое старостью.
— А где Виктор? — спросил Юрий Николаевич.
— У себя… музыку слушает.
— Вот и ты ступай к нему. Ступай, ступай, тебе на это смотреть совсем ни к чему.
Она встала из кресла и подошла к собаке, присела на корточки, принялась гладить ее. Пес приподнял тяжелую голову, грустно посмотрел на женщину и шумно вздохнул.
— Бедный мой… — прошептала женщина. — Прости, мой хороший… Прости.
Глаза ее стали набухать слезами. Она ладонью утерла слезы, поднялась и включила большую бронзовую люстру под потолком с дюжиной лампочек. Стало светло, пропали деревья за окном, стекла сделались глянцевыми и непроницаемо-черными. Большая гостиная. Полы застланы коврами, на краях окон — тяжелые коричневые шторы, мебели совсем немного, но все — секретер и застекленный буфет, два небольших платяных шкафа, книжные стеллажи, картины на стенах — подбиралось хозяевами дома, видимо, долго и тщательно. По обе стороны гостиной — распахнутые двери. Одни вели в каминную. Видна часть камина, сложенного из темно-красного кирпича, со старинными часами наверху, медные темные подсвечники. На подоконнике стояла запыленная хрустальная ваза с засохшим