…Все началось с ничем не примечательного разговора про Чехова. Венька Панов, этот грамотей в очках, говорил на перемене про Чехова:
— Если и есть главная, отличительная черта Чехова — это великая грусть. Ну, ей-богу, братцы, сам читал!
Говорил он это, в основном, для Ленки Минаевой — первой красавицы в классе. Она слушала Веньку, снисходительно улыбаясь.
— Что же это за грусть? — кокетливо спросила она и вздрогнула, потому что в класс вошел Виктор.
— Грусть о русских людях, погибающих в серой и затхлой жизни, — заученно рапортовал Венька Панов.
— Говорит как пишет, — сказал Виктор и подмигнул Генке Сабееву.
— А пишет, как Лева! — подхватил Генка.
— А Лева пишет очень хреново, — закончил каламбур Виктор.
— Вы — серость рязанская! — обиделся Венька. — Лучше возьмите и почитайте.
— А почему же сказано, что Чехов певец сумерек? — ехидно осведомился Генка Сабеев.
— Вот потому и сказано, — ответил Панов. — Сумерки — это жизнь русского общества того времени.
— Попугай, — сказал Виктор. — Прочитает и повторяет, как попугай.
Шла большая перемена, и в классе, кроме них, никого не было. За дверьми слышались мешанина голосов, топот ног, крики. Обычная школьная атмосфера на перемене.
— Я хоть читаю, — презрительно усмехнулся Панов. — А ты вообще враг печатного слова. За всю жизнь один букварь с трудом осилил.
— А по ха не хо? — спросил Виктор, что означало «а по харе не хочешь?».
Венька Панов испугался, но изо всех сил старался держаться с достоинством. Виктор медленно подошел к нему, схватил за отвороты куртки, встряхнул.
— Витька, не смей! — крикнула Лена Минаева. — Как не стыдно, Витька!
— Пусти… — Венька пытался вырваться, но не получалось.
— Как там у Есенина сказано? «Как прыщавой курсистке длинноволосый урод говорит о мирах, половой истекая истомою»! — Виктор держал Панова за куртку и усмехнулся.
Генка Сабеев захихикал.
— Витька! — Лена пыталась встать между ними, толкала Виктора обеими руками. — Прекрати немедленно или… или я не знаю что сделаю!
Виктор резко оттолкнул от себя Веньку.
— Ты… ты знаешь кто? — тяжело дыша проговорил Панов. — Фашист! Скотина!
Виктор молчал, прищурившись. Молчали все. На парте лежала мокрая тряпка, которой вытирали меловую доску. Виктор схватил тряпку и метнул ее в Веньку Панова. Промахнулся. И сильно промахнулся. Над меловой доской висел портрет Чехова, в рамке и под стеклом. С хрустом лопнуло стекло, часть осколков со звоном посыпалась на пол, другие впились, порвали бумажный портрет человека в пенсне, с аккуратной бородкой. Вскрикнула Лена Минаева. Вновь в классе стало тихо. И в это время до противности громко затрещал звонок.
— Кто же это сделал? — в который раз спрашивал историк Сергей Владимирович. — Ведь это же… Чехов… Как только рука поднялась?
Класс молчал.
— Молчите? Признаться стыдно? Как же так, братцы? Учишь вас, учишь, говоришь, говоришь, и выходит — все без толку? Память об этом человеке сотни миллионов людей чтут, книги его читают и перечитывают, а вот нашелся один, который… э-э, да что там говорить! — И Сергей Владимирович безнадежно махнул рукой.
Резко скрежетнул отодвинутый стул, и встала Лена Минаева.
— Это Виктор Суханов сделал!
Словно ветерок пробежал по классу, и снова тишина, напряженная, заряженная электричеством. Виктор не шевельнулся, так и продолжал сидеть, вытянув из-под стола длинные ноги в полинявших джинсах.
— Суханов, выйди, пожалуйста, — негромко попросил Сергей Владимирович. — Я не могу вести урок, если ты будешь в классе.
Виктор встал, не спеша двинулся из класса, шаркая об пол подошвами ботинок, держа в руке черный дипломатический кейс с никелированными наборными замками…
…А вечером, когда Венька Панов провожал Лену домой, Виктор поджидал их, привалившись спиной к чугунной решетке зоопарка. В красноватых лучах заходящего солнца было видно озеро, деревянные будки на нем и лебеди, застывшие на стеклянной глади озера. Где-то в глубине зоопарка на разные голоса кричали голодные звери.
— И он тебе нравится? — услышал Виктор издалека голос Веньки Панова.
— Нравится…
— Этот подонок? Он же шмотками заграничными фарцует! Он… со всякой шпаной якшается! Портвейн жрет, как алкаш…
Из полумрака с другой стороны к Виктору подошли двое парней, длинноволосые, в кожаных коротких куртках. Длинные вязаные шарфы намотаны на шеи. Один дымил сигаретой, не вынимая ее изо рта. Воротники курток подняты, ни дать, ни взять — американские битлы с журнальной картинки.
— Эти? — спросил один.
— Кента на себя возьмите, — негромко сказал Виктор. — А с герлой я сам поспикаю. Сначала я.
— О’кей, — сказал второй. И они вновь растворились в зыбком полумраке.
Проскакивали редкие машины. Через улицу, напротив зоопарка, светились огнями высокие кирпичные дома, у подъездов теснились машины. Уже поздно, и прохожих почти нету.
— Ничего не понимаю, — вновь, уже близко раздался голос Веньки Панова. — Как такой человек может нравиться?
— Ты много чего не понимаешь, Веня…
— Может быть… В дураках, правда, никогда не ходил.
— Можно быть очень умным, Веня, и многого не понимать.
— Ну, не знаю, не знаю… Только должен тебе сказать…
Венька не договорил, потому что перед ним из полумрака неожиданно возник Виктор:
— Тебя… на минуту… — Он пальцем указал на Лену.
Она молча шагнула к Виктору. Отошли шагов на десять, но Виктор не останавливался. Еще десять шагов. Наконец, он остановился, резко повернувшись, и Лена едва не наткнулась на него.
— Ну что, стукачка? — хрипло спросил он и наотмашь сильно ударил ее по щеке.
Девушка пошатнулась, закрыла лицо руками.
А в это время позади них послышались возня, шарканье ног по асфальту, глухие удары, ругань.
— Стерва, — сплюнул Виктор. — И я еще такую стерву за человека считал! — Он зашагал в темноту…
— …Зачем тебе деньги?
— Нужно.
— Зачем? — настаивала Татьяна.
— Нужно, — повторял Виктор.
— И сколько же тебе нужно?
— Сто рублей.
— Зачем?
— Нужно. Я тебе отдам, успокойся.
— Каким образом?
— Не важно каким. Отдам.
— Нет, это очень важно. Ты не работаешь, где же ты достанешь деньги, хотела бы я знать?
— Ты тоже не работаешь, однако они у тебя есть.
— Мы живем на средства, оставшиеся от Павла Евгеньевича!
— В этих средствах есть моя доля, — настаивал Виктор. — Вот из моей доли и дай.
— Из какой твоей доли? — Глаза Татьяны широко распахнулись, она с удивлением и страхом смотрела на сына, такого чужого и непонятного.
— Я знаю, что он положил большую сумму на мое имя в сберкассу, — сказал Виктор, и в его голосе слышалась угрожающая уверенность, — и я имею право на свою долю в наследстве.
— Боже мой… — прошептала Татьяна. — Это какой-то страшный сон…
— Дай мне денег. Мне уходить нужно.
— Никаких денег ты не получишь, — холодно отчеканила мать. — А на ту сумму ты сможешь претендовать только после своего совершеннолетия. Так Павел Евгеньевич написал в завещании.
— Ну-у, ладно! — сжав кулаки, Виктор шагнул к ней, и мать в страхе попятилась. — Можешь подавиться этими деньгами! Думаешь, без тебя не обойдусь?! Посмотрим! — Он вышел из комнаты, а потом из квартиры, с грохотом захлопнул дверь.
Татьяна обессиленно опустилась в кресло, отупевшим взглядом глядя в пространство. Потом нашарила на столике пачку сигарет, закурила. Зазвонил телефон. Только третий звонок вывел ее из состояния оцепенения. Она подняла трубку:
— Слушаю.
— Здравствуйте. Это говорит Сергей Владимирович Кольцов, классный руководитель Виктора Суханова. Мне бы хотелось поговорить с его матерью.
— Я слушаю вас.
— Я хотел бы увидеться с вами, по возможности не откладывая в долгий ящик. Когда вы можете прийти в школу?
— Сейчас приеду. — Она положила трубку и еще долго сидела неподвижно, и на лице застыла бесконечная усталость…
— …Я понимаю, много непослушных, неуправляемых, трудных подростков, но откуда эта удивительная, холодная жестокость? — говорил Сергей Владимирович, расхаживая у меловой доски.
В классе их только двое — он и Татьяна.
— Простите, здесь можно курить? — перебила его Татьяна.
— Что? Ах, курить? Да, да, пожалуйста. — Сергей Владимирович некоторое время молча наблюдал, как она доставала из пачки сигарету, несколько раз щелкнула зажигалкой. — Извините, где вы работаете?
— Нигде…
— Понимаю…
— Ничего вы не понимаете. — Она затянулась, с силой выпустила изо рта дым.
— То есть? Вы хотите сказать…
— Ничего я не хочу сказать. Просто не понимаете — и все.
— Может быть… — пожал плечами Сергей Владимирович и присел за стол напротив Татьяны. — И ведь ваш Виктор не производит впечатления избалованного барчука, папенькиного сынка…
— Я и не баловала его никогда.
— Вот-вот! — Сергей Владимирович даже обрадовался. — Здесь какая-то смесь озлобления и неверия ни во что… Он что-нибудь любит?
— Любит слушать музыку, — ответила Татьяна, отрешенно глядя в окно. На улице незаметно наплывали сумерки.
— «Музыку»… — задумчиво повторил учитель. — Музыка — это хорошо… А какую музыку?
— Разную… Больше классику… Баха, Бетховена… Кажется, еще Рахманинова… По-моему, и джазовую любит. У него очень хороший слух, но учиться играть он не захотел… Хотя я три раза нанимала ему преподавателей. Даже в музыкальную школу пыталась устроить…
— Тогда мне вовсе непонятно, Татьяна Ивановна. Откуда в нем это отчуждение? Ведь пока не поздно, надо что-то предпринимать. Родители избитого Вениамина Панова подали заявление в милицию.
— Его исключат из школы?
— Директор хотел, но я… упросил его пока этого не делать… А вот вам портрет покалеченного вашим сыном Антона Павловича…
Татьяна взглянула, куда указывал Сергей Владимирович, смотрела долго, щурясь от дыма сигареты. Вдруг ей опять вспомнилось…