— И в компании друзей мужа вы тоже стремились быть в центре? — продолжил Андрей Степанович. — Тем более что вас лишили, так сказать, общественной деятельности… работы… И активность вашей натуры сублимировалась в этом.
— Мне трудно ответить на это… может быть, и так… — пожала плечами Татьяна.
— Вы прожили с мужем, если не ошибаюсь, больше пятнадцати лет?
— Да.
— Влюблялись в кого-нибудь за эти годы?
Татьяна поперхнулась дымом, закашлялась. Виктор с интересом взглянул на нее. Татьяна откашлялась:
— Я не понимаю, доктор…
— Что ж тут непонятного? Самый, знаете ли, элементарный вопрос.
— При ребенке…
— Это Виктор ребенок? Ну, знаете… — Тут Андрей Степанович впервые позволил себе снисходительно улыбнуться. — Я в его возрасте на фронт ушел. И потом, мы договорились — секретов друг от друга у нас не будет. Так влюблялись или нет? Скажем мягче. Романы были? Увлечения?
— Н-нет… — сначала неуверенно прошептала Татьяна, а потом решительно замотала головой: — Нет, нет!
Виктор продолжал смотреть на нее, презрительно усмехнулся.
— Виктор, ты на этот счет другого мнения? — перехватив его взгляд, спросил Андрей Степанович.
— Ну, были… — довольно равнодушно сказал Виктор. — А что тут такого?
— Ничего. А откуда ты знаешь об этом? — Лицо врача по-прежнему ничего не выражало, и голос был равнодушным.
— Да знаю… — попробовал уклониться от ответа Виктор.
— Откуда?
— Да видел.
— Где? Что видел? Когда?
— Ну, видел, как мать… в саду целовалась… с одним художником… Давно это было… на даче…
— И ты до сих пор помнишь?
— Помню, конечно…
— Еще что помнишь?
— Из школы я как-то пришел очень рано. Химичка заболела, и уроков совсем не было… — Виктор взглянул на мать и замолчал.
У Татьяны мелко вздрагивали губы.
— Так что же? — напомнил Андрей Степанович.
— Ну, у меня ключ от квартиры был… Я открыл, пошел к себе в комнату… мимо спальни… А там… мать с каким-то мужчиной… в постели…
— Это художник?
— Нет… Я постоял чуть-чуть, а потом ушел… Они даже не слышали.
— Виктор! — закричала Татьяна и закрыла лицо руками.
— А где в это время был отчим?
— В командировке.
— Он часто уезжал в командировки?
— Часто. Он по всей стране мосты строил…
— А как ты относишься к отчиму, Виктор?
— Никак… вообще-то, он неплохой был мужик… — Виктор задумался. — Не врал никогда… Меня жалел…
— Почему он тебя жалел?
— Не знаю… — Виктор опустил голову.
— А мать любила тебя?
— Не знаю… Да какое это теперь имеет значение? Любила — не любила. Мне от этой любви ни холодно ни жарко.
— Татьяна Ивановна, а вам хочется, чтобы сын вас любил?
Татьяна не отвечала, сидела сгорбившись, закрыв лицо руками.
— Хорошо. Тогда ответьте, пожалуйста, — так же бесстрастно продолжал допытываться Андрей Степанович. — Вы любили общество? Принимать гостей? Дома, на даче? Танцевать? Юрий Николаевич говорил, что вы замечательно играете на гитаре и поете. Вам нравилось быть всегда в центре внимания? Быть всеобщей любимицей? Слушать комплименты? Видеть всеобщее поклонение? Вы считали себя счастливой? Самой, самой счастливой, да?
Татьяна молчала.
— Если не хотите, не отвечайте. Но если ответите то, очень прошу, надо говорить правду.
— Да… — не отнимая рук от лица, глухо проговорила Татьяна.
В это время ручка в двери повернулась и на пороге кабинета возникла медсестра. Она открыла дверь своим ключом и растерялась, увидев в кабинете Андрея Степановича и других людей. И Андрей Степанович вздрогнул, выпрямился, вдруг закричал с исказившимся лицом:
— Кто позволил входить без стука?! Я работаю!!
— Простите, Андрей Степанович… — смущенно забормотала медсестра. — Я думала, нет никого… мне журнал нужен был… Извините, пожалуйста. — Она тихо закрыла дверь.
— А по-настоящему вы любили хоть одного из своих поклонников? — вновь негромко и бесстрастно спросил врач, глядя на Татьяну. — Ну… так, чтобы… без памяти быть… чтобы бежать хотелось хоть на край света? Все бросить, от всего отказаться…
— Не знаю… — со стоном проговорила Татьяна.
— Вас больше устраивало, что влюблялись в вас. Вам это нравилось, да? Что ж, фригидность — одна из черт подобных натур. И эгоизм. Все — только для себя… Наслаждаться чужой любовью, согреваться теплом чужих сердец…
— Я не могу дальше! Не хочу! — со слезами в глазах закричала Татьяна. — Не хочу! Не хочу! — Она вскочила, кинулась к двери, с силой толкнула. Дверь была заперта. — Откройте, слышите! Немедленно откройте! Я не хочу больше! Вы мне отвратительны, слышите?
— Жаль… — совсем другим тоном, грустно и устало произнес Андрей Степанович. — Я думал, вы мужественная женщина…
Татьяна не отвечала, обессиленно прислонилась плечом к двери. Виктор со скучающим видом смотрел в окно. На голых ветвях деревьев в больничном парке прыгали воробьи, а внизу, по заснеженным утрамбованным аллеям, медленно, чинно прогуливались больные.
— Если у человека хватит мужества взглянуть правде в глаза, значит, у него хватит сил переменить свою жизнь, — негромко сказал Андрей Степанович. — Это и к тебе относится, Виктор… Что ж, на сегодня, я думаю, хватит… Если не передумаете, жду вас в пятницу в это же время. Прошу не опаздывать. — Он подошел к двери, открыл ее, пропустил вперед Виктора и Татьяну, пошел следом, заперев дверь.
Тот же коридор, неряшливо одетые больные в затрепанных, расстегнутых халатах, под которыми видны кальсоны и белые рубахи. Молодой паренек по-прежнему сидел на подоконнике и сосредоточенно сосал палец. И так же громко засмеялся, увидев Андрея Степановича.
А другой больной, худой, черный и жилистый человек, метнулся к Андрею Степановичу, судорожно схватил его за рукав халата:
— Андрей Степанович, почему мне сегодня лекарство не дали?
— Как не дали, Сева? Не может быть.
— Утром не дали и после обеда не дали. Желтенькие и красненькие таблеточки дали, а синенькие нет! — И в глазах больного было столько неподдельной, детской тревоги, что Андрей Степанович по-отечески погладил его по всклокоченной голове, сказал:
— Сева, я сейчас вернусь, и мы все выясним. А вот почему ты не умывался сегодня? Не причесывался. Некрасиво выглядишь, дружище.
— Я очень расстроился, что мне не дали лекарство, и забыл. Я сейчас обязательно умоюсь, Андрей Степанович. Спасибо большое, что напомнили.
Татьяна не шла по коридору, а почти бежала…
…Потом они долго ехали в машине и молчали. Татьяна то и дело шмыгала носом, вздыхала. Слезы проделали в румянах темные бороздки, размыли тушь вокруг ресниц.
— Ладно, не расстраивайся, — сжалившись, сказал Виктор. — Наплюй на него.
— Ох, Витя, Витя… — горестно вздохнула мать.
— Слушай, а что теперь Юрию Николаевичу будет? — оживившись, спросил Виктор.
— За что?
— За то, что он машину этого чувака покалечил?
— Не знаю… будут разбираться…
— Не ожидал я от него такой прыти, хе! — усмехнулся Виктор. — Он что — правда воевал?
— У него два ордена Отечественной войны. Он был хирургом в медсанбате на передовой. В сорок втором попал в окружение, три месяца выходил, два раза был ранен. Кидался с гранатами под танки. Когда началась гангрена ноги, он сам себе ампутировал ногу… Отрубил топором… И остался в строю… Он замечательный человек, Витя…
— Глядя на эту рохлю, никогда не скажешь, — хмыкнул Виктор. — Вот выходи за него замуж и будешь в порядке. А что? Я бы на твоем месте не терялся…
— А ты? — покосилась на него Татьяна.
— А зачем тебе я?
Вопрос был донельзя простой, но ответить на него сразу Татьяна не смогла. Растерялась. Потом сказала:
— Мы пойдем в пятницу, Витя?
— Куда?
— Ну, к этому врачу?
— Ты ж сама сказала, что он тебе отвратителен. И мне тоже. Это что, он в пятницу из меня жилы тянуть будет? Хорошее удовольствие!
— Так надо, Витя.
— Да в гробу я его видел! В белых тапочках! Любитель в чужом грязном белье копаться! Не-ет, пусть других дурачков ищет!
— Я прошу тебя, Витя… Это надо, очень надо. И тебе и мне…
Виктору показалось, что мать сейчас опять заплачет, и он проговорил поспешно:
— Как хочешь… мне все равно…
Когда подъехали к дому, Татьяна спросила:
— Ну что, пойдем поужинаем?
— Нет, я приду позже. У меня свиданка. — Виктор выбрался из машины, захлопнул дверцу. — Деньжат не подкинешь?
— Сколько тебе?
— Сколько не жалко, — усмехнулся он.
Татьяна покопалась в сумочке, протянула ему две десятки.
— Сенька бери мяч! — Он скомкал деньги в ладони, поднял воротник дубленки и зашагал прочь от дома. Татьяна с тоской смотрела ему вслед…
…До позднего вечера она мыла посуду, убиралась в доме. Протерла мокрой тряпкой полы, навела порядок в комнатах. Будто готовилась к приему гостей. Несколько раз звонил телефон.
— Алло, Таня? Это Никита! Привет тебе. Как жива-здорова?
— Спасибо, твоими молитвами.
— Я по делу. Насчет памятника я договорился окончательно. За мрамор согласны скинуть двести рублей. Оцени мой подвиг!
— Оценила. Спасибо.
— Я на днях загляну, покажу эскизы, лады? Чтобы ты высказала свое мнение.
— Хорошо…
— А сегодня тебя увидеть нельзя?
— Нельзя.
— А когда можно? Завтра, послезавтра? Когда?
— Никогда. До свидания, Никита…
И она снова принялась за уборку. Чистила, пылесосила, прибиралась. Потом она обнаружила, что нет хлеба, наспех оделась и вышла из дома.
Булочная была в двух кварталах. Татьяна прибежала, когда старушка уборщица уже собиралась запирать двери. Уговорила, прорвалась, через минуту вышла из булочной, неся в сетке два свежих батона.
И тут ее окликнули:
— Таня! Неужели обознался? Да нет, это Таня!
Она обернулась и увидела солидного человека в очках, в дубленке и с портфелем. В этом человеке она с трудом признала очкарика-студента, влюбленного в нее в университете.