— Завтра тракторы для зяби ремонтировать будем. — Он заводил будильник. — Председатель к празднику обещал всем механизаторам премии выписать…
Он ложился рядом, просовывал руку ей под голову. Маша вытягивалась, как струна, лежала в напряженной неподвижности. И каждое его прикосновение судорогой отзывалось на ее лице. Андрей, казалось, этого не Замечал.
— Я все думаю, давай телевизор купим. Премии получим, добавим немного — и купим. Пусть небольшой, зато свой будет, а, Машут?
Его рука, поглаживая, скользнула по ее телу. Он молчал, ждал, что она ответит. Маша мелко задрожала, чуть отодвинулась:
— Давай купим, — сказала она.
— Да, забыл… — Андрей рассмеялся. — Я в клубе в хор записался. Голос у меня обнаружился. Буду теперь по вторникам и пятницам на спевки ходить. Потеха!
Он прижал ее к себе, зашептал:
— Ну че ты, Маша, че ты? Ребенка мне хочется, Маша…
И она не могла противиться. Руки у него были железные. Потом он спал и сладко чмокал во сне губами, посапывал. Маша лежала на самом краю кровати, широко открытыми глазами смотрела в смутно белеющий потолок.
«…Я знаю, вы любите его всей душой. И, наверное, Николай вас любит. Он парень честный и никогда не врет… Я знаю, так случилось, и никто тут не виноват. В жизни часто так случается. Но я все равно пишу вам и обращаюсь к вам не как человек, который тоже любит Николая всей своей жизнью, а как мать двоих детей. Вы, наверное, слышали о них. Они ни в чем не виноваты ни перед вами, ни перед всеми. Они только начинают жить и не поймут, за что судьба может обездолить их. В вашей воле забрать у них отца, забрать их счастье. Но подумайте, очень и очень вас прошу. На несчастье одних нельзя построить счастье свое. И простите, что написала вам. Я сижу здесь, далеко от Николая, и всякие слухи доходят до меня, а я не могу приехать, и сердце разрывается».
Маша отложила письмо. Она сидела одна за столом, в комнате общежития и рассматривала лицо в зеркале, вернее, не рассматривала, а смотрела на себя изучающим взглядом, словно спрашивала, как быть дальше.
Потом уронила голову на руки и будто умерла. Рядом лежал белый лист, исписанный ровным, убористым почерком.
Без стука отворилась дверь, и появился Петя.
— Привет, Джамайка, — сказал он.
— Стучать надо, — сказала Маша. — Не к себе домой идешь.
— Тыщу пардонов! — заулыбался Петя. — Я по делу.
Маша поправила волосы, взяла со стола письмо.
— На работу можешь сегодня не выходить, да и завтра тоже.
— Это почему?
— Машину разбил. Радиатор — вдрызг… Там, понимаешь, на седьмом участке — поворот и в канаве бетонные блоки свалены. А я груженый шел… В общем, отдыхай теперь… Хочешь, фокус покажу?
И, не дожидаясь ответа, Петя извлек из кармана бобрикового пальто колоду карт. Он поколдовал над ней, потом поднял вверх руку, сделал несколько непонятных пассов, и карты исчезли. Торжествующий Петя вертел в воздухе пустой рукой. Маша слабо улыбнулась:
— Ну, где она?
— А угадай. — Петя был наверху блаженства и тоже улыбался.
— Да ну тебя! Показывай.
Колода оказалась в другом рукаве пальто.
— Она у тебя небось на резинке привязана.
— Ничего подобного! — возмутился Петя. — Квалифицированная работа. Завклубом предложил в первомайском концерте участвовать.
— Ладно, раздевайся. Чаю хочешь?
— Могла бы чего и покрепче предложить, — сказал Петя. — Сам о себе не позаботишься, никто о тебе не позаботится.
Он выудил из кармана поллитровку, поставил на стол.
— Как думаешь, в цирк могут принять? — спрашивал Петя, снимая пальто. — Я уже двенадцать фокусов разучил… Мне шофером надоело работать, я в цирк хочу.
И неожиданно раздался стук в окно. Маша вздрогнула.
Петя посмотрел на окно, спросил:
— Кто это?
Маша молчала. Стук повторился.
Маша медленно подошла к окну, отворила его.
— Ты почему не пришла?
— Захотела и не пришла…
Сзади подошел Петя, увидел Николая, сказал извиняющимся голосом:
— Привет, Коля… А мы теперь гуляем. Машину я, видишь ли, раскокал. Радиатор — вдрызг! Может, выпьем по этому случаю?
Николай не ответил, он смотрел на Машу.
— А-а, ну ладно… — Петя тоже растерянно оглянулся на Машу. — Я, пожалуй, пойду тогда… К дружку загляну…
Он быстро надел пальто и вышел. Через несколько секунд вернулся, на цыпочках подошел к столу и взял поллитровку.
Маша стояла у окна.
— Я тебя три часа у клуба ждал, — негромко сказал Николай.
— Захотела и не пришла… Никогда больше не приду…
— Почему?
Маша не отвечала.
— Что случилось-то? Опять подружки донимали?
Маша молчала.
— Понятно… — Николай несколько секунд раздумывал о чем-то, потом показал рукой на стоявший неподалеку мотоцикл: — У приятеля на денек взял… Поехали за грибами, а? К ночной смене успеем.
Маша молча смотрела на него, и глаза медленно наливались слезами.
— В лесу сейчас красотища! Я и сковородку взял, и масла. — Он как-то жалобно посмотрел на нее, несчастно улыбнулся. — Поехали, Марусенька?
— Хорошо, — прошептала Маша, захлопнула окно и, упав на постель, заплакала.
Она плакала, уткнувшись в подушку.
А Николай, ссутулившись, стоял у мотоцикла и курил.
…Мотоцикл летел по дороге как ошалелый, взлетал на буграх, с ходу нырял в ямы. Волны грязи ложились в разные стороны.
Маша обняла Николая, прижалась к его широкой спине, обтянутой кожаной курткой. Красный мотоцикл трещал, как пулемет.
— Разобьемся, не гони… — тихо говорила Маша.
А Николай не слышал, кричал, поворачивая назад лицо:
— Боишься?! — И ветер раздувал ему щеки, бился в кожаную грудь. Он гнал мотоцикл так, словно действительно хотел разбиться.
Только-только расплескала осень по темной зелени багряные капли. Облетали первые листья. Они оставили мотоцикл на поляне и долго собирали грибы. Аукались, весело разговаривали, будто ничего особенного не произошло.
— Пойдем туда… Опят видимо-невидимо, на каждом пне…
— А я шесть белых нашла, смотри. Коля, палатку бы достать да пожить здесь пару деньков.
— По деревне соскучилась?
— Соскучилась… Я ведь баба деревенская… А ты кто?
— Я… Ну, человек…
— Все человеки…
— Нет, не все… Есть люди, а есть так… носороги…
— Еще есть крокодилы. Это ты, и вот с такими зубами. Они набрали полную корзину белых, подосиновиков и опят, вернулись на поляну, где стоял мотоцикл. Николай принялся собирать сучья для костра.
Веселое, беззаботное выражение вдруг исчезло с лица Маши. Она села на землю и неожиданно почувствовала смертельную усталость, пустоту в душе. Глаза отсутствующе уставились в пространство.
— Не сиди на земле, — сказал Николай. — Вон пенек. Он присел на корточки, принялся раздувать огонь.
Отсыревшие сучья чадили, но не разгорались. Николай дул изо всех сил.
— Черт, раньше под дождем разжигал!
— Разве я виновата? — тихо спросила Маша.
Николай придвинулся к ней, обнял. Густым желто-белым дымом чадил костер.
— Маша… Машенька… — негромко говорил Николай. — Я вот на высоте работаю, с ребятами гогочем, анекдоты травим, и вдруг покажется, что ты внизу идешь, черт знает что со мной делается, язык отнимается, в сердце колет… Я раньше ничего не боялся… Даже двоих вооруженных бандитов на прошлой стройке задержал, грамоту от милиции получил. — Николай как-то странно усмехнулся. — А теперь боюсь… Тебя потерять боюсь. По ночам просыпаюсь и как чурка в темноту глазею…
Маша гладила его нахмуренное грустное лицо, целовала в глаза. Николай вдруг отстранился:
— Не надо целовать в глаза… Бабка моя говорила, что примета плохая, к расставанию…
Маленький язычок пламени пробился сквозь молочный дым, заметался, запрыгал по сучкам и листьям.
— Коля… Коленька… если у меня когда-нибудь будет сын, я его… Николаем назову…
— Смотри, костер-то разгорелся, — сказал Николай.
— Зима скоро, — задумчиво протянула Маша. — Зимушка-зима… Отец небось валенки чинит… К Новому году поросенка забьют. Сало твердое, холодное… И речка вся белая…
— Давай грибы жарить! — Николай поднялся, начал ломать сучья, подбрасывать их в костер. Рыжие хвосты пламени заметались во все стороны. Николай принялся чистить грибы, потом разогнулся, взял котелок, буркнул:
— За водой схожу.
Маша осталась сидеть у костра одна. Она смотрела в огонь и тихо покачивала головой:
— Что было, то было… И все равно я счастливая, самая, самая…
Николай вернулся с водой, долго молча чистил грибы, изредка взглядывая на Машу. Она не обращала на него внимания. Казалось его и нет вовсе.
Он вывалил грибы на сковородку, подлил масла. Видно, он плохо положил круглые камни, потому что сковородка вдруг поползла в сторону и опрокинулась.
— Ччерт! — вдруг зло выругался Николай и пнул сковородку ногой.
Грибы чернели, скручивались на угольях.
— Маслом горелым пахнет, — думая совсем о другом, сказала Маша.
— Разведусь я с ней… Завтра письмо напишу, — вдруг сказал Николай. — Далеко уедем, вдвоем… Не боишься?
Маша только улыбнулась в ответ.
— А что? — оживился Николай. — В Уссурийский край махнем, а? Там тигры уссурийские, никелевый комбинат строится… Меня туда звали… В палатках жить будем, лафа! Не боишься?
И опять Маша в ответ только улыбнулась.
— Коля, я письмо от нее получила… Приедет она к тебе скоро с Егоркой и Гришкой… — Она смотрела на него и молчала.
— Кто-то постарался, доложил. — Николай с треском переломил сухую ветку.
— Мы с тобой хуже бабочек, Коля, — улыбнулась Маша. — Знаем, что крылья обгорят, а все равно на огонь летим…
Николай встал перед ней на колени, обнял и долго-долго целовал. Ее руки ерошили его волосы, гладили кожаные плечи.
Тихо и покойно было в осеннем лесу, потрескивали сучья в костре. Желтые пятна мягкого света легли на пожухлую, потемневшую траву, и опавшие листья гремели под сапогами, как жестяные…