Птицы белые и черные — страница 53 из 87


…Маша поднялась, спустилась с постели. Андрей спал. С лихорадочной торопливостью она оделась, накинула платок на голову и вышла на улицу.

Крупные ледяные звезды стояли высоко в белесом небе. Черными необитаемыми коробками застыли дома. Она шла, и шаги гулко отдавались по деревянным мосткам. Полной грудью она жадно вдыхала терпкий сырой воздух. На острове еще горел костер.

Маша спустилась по косогору, отвязала на берегу лодку и, поднатужившись, столкнула ее в воду. Она гребла, осторожно вынимая весла из воды, и капли стекали со стеклянными звуками. Она то и дело со страхом оглядывалась на ряд черных, насупленных домов на высоком обрывистом берегу. Даже у спящей деревни много недремлющих, любопытных глаз.

Маша доплыла до ближайшего островка, остановила лодку. Зашелестела осока, лодка носом ткнулась в мягкий илистый берег.

Маша быстро разделась и, не колеблясь, погрузилась в жгучую черную воду. Она быстро плыла и чувствовала, как быстро сжимается, становится твердокаменным все тело. Длинные волосы тянулись за ней по воде, пар шел изо рта.

Потом она выбралась на берег, дрожащая и посиневшая, оделась и медленно побрела к костру. От холода зубы выстукивали дробь.

У огня сидели четверо ребятишек и одноногий дед Никодим. Ребятишки хлебали уху, передавали друг другу по очереди котелок. Дед Никодим курил, часто кашлял и рассказывал:

— Да, иду я, значит, полем. Как сейчас, ни хрена не видно, темень. И навстречу мне энта самая старуха. Рот проваленный, а глазища синим огнем горят…

Маша подошла, и дед Никодим умолк, с любопытством уставился на нее.

Глаза у Маши были черные, провалившиеся.

— Откель ты взялась-то, Мария? — удивленно вскликнул дед Никодим.

— Я с вами тут посижу, ладно? — выстукивая зубами, едва выговорила она.

— Купалась, что ли? Сдурела! Ить вода зубы ломит! Иди-ка ушицы похлебай… Ох и чумная же ты баба, Марья… Прямо бешеная… — Дед Никодим поражался, качал головой: — Вроде и годы подошли, остепеняться пора, а ты… Петька, подай-ка котелок!

Ей освободили место у костра, сунули в руки горячий котелок, деревянную ложку.

— Что дальше-то, деда Никодим? — спросил самый нетерпеливый из слушателей.

— Дальше, значит, было так…

Маша слушала нехитрую побасенку деда Никодима и вспоминала, вспоминала, и сладкая боль шевелилась в душе.


…Она пригнала машину с пирамидой кирпичей, и, пока грузчики управлялись, у нее появилось немного свободного времени. Она пошла через всю стройку к конторе монтажников. Здоровались на ходу:

— Привет, Маша!

— Привет, как дела?

— Дела, как в Польше…

— Эй, Ветрова, завтра комсомольское собрание!

— Приду!

Выпал первый снег, запорошил штабеля бетонных блоков, груды кирпичей, изрытую черную землю. И будто стало светлее, и лица у людей веселые, улыбчивые.

— Майнуй, майнуй! — кричал кто-то упорно и протяжно.

Крановщик не слышал.

— A-а, че-ерт тебе уши законопатил! Майнуй!

Наконец она подошла к конторе монтажников, остановилась в нерешительности у дверей. Двери и стены были заклеены плакатами, приказами, объявлениями.

И вдруг она услышала из-за стен звенящий, срывающийся на крик голос начальника участка:

— Я спрашиваю, почему не работаете?!.. Что?.. Почему не работаете?!

Снег скрипел под ногами. Маша поежилась, приоткрыла дверь и тихо вошла. Начальник участка стоял посередине конторки, а перед ним сидели у стены, на лавках, монтажники в брезентовых куртках, перетянутые широким и монтажными поясами. Они угрюмо смотрели на начальника, и Машу никто не заметил. Среди них был Николай.

— Вся стройка в напряжении, а они сидят покуривают, козла забивают! Где ваша сознательность? Безобразие!

И тут поднялся Николай. Он двинулся на начальника, медленно выговаривая:

— Прекратите орать на нас, товарищ начальник! Мы тут не роботы и оскорблять нас не позволим. Не работаем потому, что на земле задерживают конструкции, и не будем работать, пока их не подадут наверх.

— Сначала порядок наведите, а потом требуйте, — поддержал другой голос. — Начальства — выше крыши, а работать некому.

— Что?! — выкрикнул начальник, и его шея, затянутая белой рубашкой с галстуком, побагровела. — Как вы разговариваете с начальником участка?! Сегодня же пишу докладную.

Начальник круто повернулся, двинулся к двери. На пороге он обернулся:

— Ваши любовные похождения мне тоже известны, Мальцев. Бригадир, коммунист, двое детей, позор!

Николай рванулся к нему, но двое монтажников схватили его за руки, удержали.

— Ничего, на парткоме обо всем поговорим! Немедленно работать!

С треском захлопнулась дверь конторки, и стало тихо, и только тогда все увидели стоявшую у двери растерянную и подавленную Машу.

— Цирк! — сказал один из монтажников. — Не начальник, а прямо Кио.

— Завтра забудет, — ответил второй. — Чайник. Покипятился и остыл…

Открылась дверь, и радостный голос сообщил:

— Конструкции наверх подают!

— Это дело! Потопали, хлопцы!

Николай стоял у стола, тяжело дышал и не смотрел на Машу. Все хлынули к выходу, осторожно обходя застывшую на пороге девушку.

И Николай тоже прошел мимо, не взглянув на нее, со стиснутыми зубами и вздувшимися под скулами желваками.

Гудела и торопилась вперед стройка, ревели на котловане бульдозеры и экскаваторы.

Маша медленно шла, глядя себе под ноги.

Мимо нее на скорости проскочил «газик» с брезентовым верхом, остановился у главного корпуса, подняв тучу снежных брызг. Из кабины выскочил шофер, пробежал вперед, сорвав с головы шапку, закричал что было мочи:

— Мальце-е-ев!

Его не услышали.

— Мальцев!

Маша обернулась.

Наверху кто-то хрипло ответил:

— Чево-о?!

Шофер в растерянности оглянулся, увидел прораба в длинном плаще с капюшоном, подбежал к нему, выхватил из рук помятый алюминиевый рупор.

— Жена приехала-а, понял?!

— Чево-о?

— Же-на-а!

Он вернулся к «газику», отворил дверцу и одного за другим вынул из кабины и поставил на снег двоих черноволосых губастых мальчуганов. Они были так похожи друг на друга и оба вместе на Николая, что в глазах у Маши мелькнул суеверный испуг. Одеты они были тоже одинаково — в клетчатых куртках с меховыми воротниками, теплых штанишках и гетриках. Из-под одинаковых беретиков выбивались одинаковые черненькие чубчики.

Наверху кто-то оглушительно захохотал, потом донеслась членораздельная речь:

— Михайла-а! Михайла-а, давай стрелу!

Слова обращались, видимо, к крановщику, потому что длинная стрела огромного башенного крана начала медленно разворачиваться, подплыла к верхнему перекрытию. Николай подтянулся, ухватился за крючья, оттолкнулся ногами и повис на головокружительной высоте.

Стрела медленно опускала его на землю, а сверху смотрели монтажники и сварщики. А снизу смотрели двое напуганных и восхищенных мальчуганов. Отец спускался к ним прямо с неба.

И вот Николай уже прыгнул на землю, подбежал к мальчишкам, разом подхватил их на руки, прижимал к груди, хохотал оглушительно, целовал их в беретики, в круглые щеки и повторял бесконечное число раз:

— Молоком-то от вас как пахнет, суслики мои! Молоком как пахнет, барбосы! Молоком пахнет, а?

Маша смотрела недолго, потом повернулась и тихо пошла. Ее машина была уже разгружена.


…Она пригнала машину в пустой гараж. На черном цементном полу густо отсвечивали лужи машинного масла и мазута. Сквозь маленькие грязные оконца с трудом пробивался белый свет зимнего дня. Далеко в углу двое мыли из шлангов огромный двадцатипятитонный МАЗ. Гулкие голоса дробились, множились под сводами гаража.

Маша поставила машину у стены, заглушила мотор. Она откинулась на спинку сиденья, облизнула пересохшие губы. На побелевшем, мертвом лице выступила испарина.

Ее сменщик Петя сидел у будки диспетчера в кругу шоферов и слесарей и показывал фокусы.

— А вот еще один, — говорил он. — Хоть лопните — не догадаетесь. Вот загадай любую карту.

— Это мы видели! — сказал один из шоферов. — Такие фокусы и я могу.

— Чего — видели! — обиделся Петя. — Чего ты можешь? Квалифицированная работа, лопух! Мне завклубом говорил, что с таким номером запросто в цирк принять могут. А он знает…

— Петя, Петро! — вдруг донесся до них голос Маши.

— Петька, никак, твоя сменщица прикатила. Чего это она?

— Поломка какая-нибудь. — Петя запихнул карты в карман пальто, торопливо направился к машине.

— Привет, Джамайка! Че сломалось?

— Заболела я что-то, Петро… Плохо что-то… Ты поработал бы за меня…

Петя растерянно моргал ресницами, глядя на Машу. Потом стал быстро снимать пальто.

— На тебе ж лица нету… Белая вся… Иди, иди… Я только за телогрейкой сбегаю. — Он побежал в раздевалку, на бегу обернулся, крикнул: — Иди домой!

Маша медленно выбралась из кабины, медленно пошла, обессиленно шаркая сапогами по цементному полу…


…В общежитии никого не было. Маша медленным взглядом обвела пустую комнату подошла к приемнику, стоявшему на тумбочке, включила его.

— …Череповецкий пивоваренный завод начал варить жигулевское пиво, — раздался голос диктора. — Мощность нового предприятия рассчитана на приготовление 65 тысяч гектолитров в год…

Маша опустилась на кровать, непослушными руками долго расстегивала телогрейку, наконец расстегнула, с трудом стащила с плеч. Из кармана со звоном выпала монетка, укатилась под тумбочку. Маша долго двигала тумбочку, стоя на коленях, нашла монетку, положила ее на подоконник.

— …На заводе установлены две автоматические линии. Одна рассчитана на разлив трех тысяч бутылок, другая — шести тысяч. Специалисты пивоварения готовились на Ленинградском пивзаводе имени Степана Разина… — продолжал диктор. После секундной паузы послышалась тихая музыка.

Маша медленно стянула сапоги, сняла один чулок и снова о чем-то задумалась. Потом встала и тихо пошла по комнате, вокруг стола, поправила книги на книжной полке, остановилась перед зеркалом в платяном шкафу, долго смотрела на себя, вдруг улыбнулась и тряхнула головой. Темные волосы рассыпались по плечам, закрыли лицо.