— Какой дядька?
— «Какой», «какой»! Ты с ним на стройке работала.
Маша побледнела, отшатнулась назад:
— Что ты мелешь, Пашка? Что ты говоришь?
— Что есть, то и говорю. Он у нас в доме сидит.
— Нет, нет… — Маша качала головой, и из глубины черных глаз поднимался, ширился страх. — Я не пойду… не пойду…
— Че ты испугалась? Мировой мужик! Зажигалку подарил, во! Пашка щелкнул зажигалкой, с удовольствием рассматривал язычок пламени. — Мы с ним бутылочку красного распили.
— Нет, нет… не пойду… не хочу… — качала головой Маша, а сама трясущимися руками повязывала белую косынку.
И пошла через кладбище, мимо могил мужиков и баб, мимо гармониста и поющих девушек. Сначала она шла медленно, часто, с недоверием оглядывалась на стоявшего за оградой Пашку, потом быстрее и быстрее и — побежала…
Она сбросила туфли и бежала босиком по пыльной, убитой солнцем дороге. Платок сбился с головы, трепетал за плечами, волосы растрепались. Вот и дом. Маша рванула калитку, взлетела по ступенькам крыльца, хлопнула дверью и как вкопанная остановилась на пороге.
В первой комнате никого не было, хотя на столе действительно стояла пустая бутылка из-под портвейна и два стакана.
Она медленно, тяжело дыша прошла во вторую комнату, огляделась. Там — тоже никого.
Маша вернулась, взяла со стола пустую бутылку, повертела ее в руках, поставила обратно и побрела в сени, открыла дверь на скотный двор.
В глубине двора, под навесом, из закутка тянула шею пятнистая корова. А перед ней стоял Петя-«фокусник» и кормил корову солью с ладони.
— Что, вкусно? — приговарил он. — Ну жри, жри…
И одет он был, как на парад. В сером японском костюме, замшевых туфлях и ярко-желтой рубашке. И на кучерявой белокурой башке — летняя соломенная шляпа.
Маша улыбалась, а в глазах стояли слезы.
— Петя, — негромко позвала она. — Петенька…
Петя-«фокусник» обернулся, и его физиономия расплылась в торжествующей улыбке:
— Джамайка-а! — завопил Петя и снял шляпу. — Здравствуй, Джамайка!
И Маша бросилась к нему, и они обнялись. Она не могла сдержать слез, быстро говорила:
— Петенька, родненький! Ты ко мне приехал, господи! Как же ты узнал, где живу я?
— В отделе кадров справился, — отвечал смущенный Петя, — отпуск мне дали на недельку, а ехать некуда. Я ж детдомовский. А тут человек, можно сказать, живет, напарница… Полтора года, можно сказать, одну машину гоняли.
Маша тихо плакала, уткнувшись ему в грудь.
— Ну, че ты? Костюм промокнет… Я тут премиальные получил и прибарахлиться решил, нравится?
— Ага. — Маша кивала головой, вытирала покрасневшие глаза. — Пойдем, Петя…
Корова размеренно жевала жвачку, смотрела на них задумчивыми фиолетовыми глазами.
— Как же ты додумался, а? — все еще не веря своим глазам, спрашивала Маша. — Больше года прошло… И ты не забыл меня?
— Тебя забудешь, — усмехнулся Петя. — Я ж в тебя влопался по уши, клинья к тебе подбивал, а ты не замечала… Хочешь фокус покажу, новый, ни за что не догадаешься?
И он тут же выудил из кармана колоду карт.
— Да погоди ты! Идем я тебя с отцом познакомлю, с мужем.
— Замуж вышла? — Петя даже остановился, выпучил глаза.
— Да.
— За меня надо было… Мимо счастья своего прошла. И потомства небось уже целый батальон бегает?
— Нет еще, — смущенно улыбалась Маша.
— Тебя не узнать… Какая-то другая стала…
Они шли по дороге. Деревня кончилась, потянулись поля без конца и края, стога и копны, буйно-зеленый лес на горизонте.
Небо, огромное, пронзительно синее, обнимало землю.
— Я тут теперь шофером, — говорила Маша. — Картошку вожу, капусту, молоко… Стройку нашу вспоминаю. Все по радио слушаю, когда про нее объявят. Как там?
— Полный порядок! К Новому году государственная комиссия приедет, — ответил Петя. — Я теперь на Доске почета повешен. Большой человек стал, что ты!
Он остановился, закурил. Маша молчала.
— Николай снова на самой верхотуре монтирует… В общем, живет как бог… Закуривай. — Он протянул ей пачку папирос.
— Бросила… — Маша смотрела на него и ждала.
Они стояли на дороге.
Мимо проехал на велосипеде какой-то парень. Он поздоровался с Машей и внимательно оглядел Петю, и, проехав, еще раз оглянулся.
Петя молчал, жевал мундштук папиросы.
— Пошли… — наконец сказала Маша и опустила глаза. — Чего стоим?
— Ты, может, ругаться будешь, Маш? — вдруг неуверенно заговорил Петя. — Николай узнал, что я к тебе в гости собрался, и… письмо мне дал… Для тебя письмо…
Он снова замолк, сосредоточенно курил и смотрел на свои замшевые, покрывшиеся пылью ботинки.
Маша ждала.
— Порвал я это письмо, — наконец проговорил Петя и далеко отшвырнул окурок. — Ты не подумай, я его не читал… Порвал просто… Зачем оно тебе? Ты уж извини. — Он осмелился взглянуть на нее, тут же отвел глаза.
— Ничего… — как эхо отозвалась Маша и глубоко вздохнула.
Петя повеселел, оглядел поля, лес, посверкивавшую на солнце реку.
— Так… А где магазин у вас тут? — хозяйственным тоном спросил он.
— В деревне.
— Понятно… Когда рожать-то будешь?
— Скоро…
Петя посмотрел на нее, и опять на физиономии засияла улыбка до ушей.
— Джамайка-а! — запел он. — Ах ты моя Джамайка!
…Они стояли на самом верху главного корпуса, и внизу лежала необъятная стройка. По дорогам ползли машины, сновали люди. Бульдозер расчищал площадку. На высоте сильный ветер бил в лицо, трепал волосы.
— Нравится? — спрашивал Николай и улыбался.
Маша молчала, смотрела вниз, кивала головой.
— Хочешь на кране прокатиться, а? — снова спросил Николай. — Лучше чертова колеса… Дух захватывает!
Николай смеялся, обнимал Машу.
Стрела плыла в небе, и все внизу казалось таким маленьким, расплывчатым и нетвердым, затянутым синеватой сказочной дымкой. Грязь, холод, искореженные осенние дороги, заботы.
Двое счастливых людей смотрели на землю…
Расставания
…Стройка вздыбила землю на много километров вокруг. Здесь и там бледную морозную синь неба прочерчивали стрелы башенных кранов, хозяйским и неумолчным был рев бульдозеров, скреперов, огромных самосвалов. Стройка дышала, двигалась вперед.
Черная «Волга» проехала по узкой заснеженной бетонке почти до самого берега реки. Из машины вышли двое в пыжиковых шапках, нахлобученных на самые брови, в дубленках с поднятыми воротниками. В этом месте был довольно крутой обрыв, река резко сужалась, а на противоположном берегу громоздились скальные породы. К самому берегу, к самой воде была подведена бетонка, могущая выдержать тяжесть мастодонтов-самосвалов. Дальше по воде шла понтонная переправа.
— Здесь, — сказал один, высокий и с рыжими, коротко подстриженными усами. — Место, сами видите, удобное. С технической точки зрения, самое оптимальное… Если перекрытие начнем на рассвете, то к вечеру можем закончить. Одним ударом.
Второй человек был заметно старше, лицо несколько одутловатое, мешки под глазами и седые виски. Он слушал, смотрел на черную бурлящую реку. Усмехнулся:
— Любишь ты эту фразочку…
— Какую? — удивился первый.
— «Одним ударом».
— Что ж, Андрей Иваныч, в жизни многое так надо делать — одним ударом. Я уж не говорю про строительство электростанций.
— И будете рапортовать в ЦК, что перекрытие закончено на три месяца раньше срока?
— На три месяца и десять дней, — широко улыбнулся первый. — Новогодний подарок Родине.
— А река мощная, потрудиться вам придется крепко, — по-прежнему глядя на сильные крутолобые волны, проговорил Андрей Иваныч. — Кто конусы делает?
— Тугаевский бетонный… Вот как раз в связи с этим я хотел попросить вас, Андрей Иваныч: мне бы еще десяток КрАЗов. Все рассчитано до минуты, и машин явно не хватает.
— Только что хвастался — утром начнем, вечером закончим, одним ударом… — усмехнулся Андрей Иваныч и медленно направился к «Волге».
— Но у меня по штату машин не хватает, честное елово, Андрей Иваныч. — Рыжеусый заторопился за ним.
Сели в машину. Сюда шум стройки доносился глуше. Шофер подремывал, откинувшись на спинку сиденья, слушал музыку из приемника.
— Машин у тебя, Валерий Анатольевич, достаточно, — наконец проговорил Андрей Иваныч.
— А я вам честное слово могу дать, что тяжелых самосвалов у меня не хватает. Кому лучше знать — министру или мне, начальнику строительства?
— Мне, министру… — усмехнулся Андрей Иваныч.
Помолчали. «Волга» ехала по территории строительства.
— Андрей Иваныч, все говорят, что я у вас в любимчиках хожу, — зашел с другого конца Валерий Анатольевич. — Можете вы хоть одним фактом подтвердить эти слухи? На перегоночной автобазе в Кандыме стоят девять КрАЗов. Отдайте их мне на перекрытие.
— Откуда знаешь? — удивился Андрей Иваныч.
— Разведка донесла. Отдайте, а?
— Я их Колесникову обещал. У него действительно острая нехватка.
— Ему они сейчас как рыбе — зонтик. Он только строительство разворачивает, а мне как воздух нужны! С ними я перекрытие реки железно в сутки закончу. Не в службу, а в дружбу, а, Андрей Иваныч?
— Ох, Валерий Анатольевич, у тебя в роду цыган не было? — покачал головой Андрей Иваныч. — Последнюю копейку выпросить можешь.
Валерий Анатольевич покосился на него, довольно рассмеялся:
— Спасибо, Андрей Иваныч, для общества стараюсь, только для общества.
— «Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены», — продекламировал Ильфа и Петрова Андрей Иваныч, и теперь рассмеялись оба.
…Не теряя времени, Валерий Анатольевич стал звонить в Кандым:
— Алло, кто у телефона? Говорит начальник строительства Воропаевской ГЭС Гуров Валерий Анатольевич. Мне срочно нужен начальник перегоночной автобазы… Да, Федоткин Степан Егорыч… Ах, это вы? Тогда здравствуйте, милейший. С наступающим вас Новым годом, всех благ, здоровья, успехов! А теперь поругаться с вами хочу, дорогой друг!.. За что? За дело, только за дело! — с веселым напором кричал в трубку Валерий Анатольевич. — У вас на базе девять КрАЗов новеньких стоят? Стоят. А почему? Почему они до сих пор не у меня на стройке? Вы разве не в курсе? Министр распорядился перегнать их мне… Нет, не Колесникову, а мне! Потому что у меня 27-го перекрытие начинается! И КрАЗы должны быть в Воропаевске кровь из носу!.. Как — нет шоферов? Найдите, дорогой, приложите старание. Я человек миролюбивый, но могу в порошок стереть, если страдает порученное мне дело! А дело может пострадать. Не будите во мне зверя! Давайте по-хорошему, Степан Егорыч, сразу же на рассвете отправляйте машины, договорились?.. Что значит — не можете? — Валерий Анатольевич начинал медленно «закипать».