— «Течет речка, да по песочку, бережочки моет.
Молодой жульман, молодой жульман начальничка мо-ли-ит…»
— Ты сначала выпей. — Гаврош налил в стакан, подвинул его к Робке, посмотрел требовательно. — За невесту выпей, чего ты?
— Не хочу… — тихо сказал Робка.
— А я сказал, выпей, — набычился Гаврош. — Или что, мамка не велит?
— Не трогай его, — тихо попросила Милка.
— Жениться хочет, а мамка выпить не велит, — усмехнулся Гаврош, а Валька Черт коротко заржал.
— «Отпустил бы я домой — воровать ты буде-ешь.
А напейся ты воды холодненькой — про любовь забудешь…» — тоскливо пел Денис Петрович, и мать Гавроша вдруг всхлипнула, приложила платок к глазам:
— Гришенька, сокол мой, сил больше нету ждать тебя… — Она опять громко всхлипнула, попробовала налить в стакан, но в бутылке ничего не было.
— Ну че ты, мать, мокроту разводишь? — смутившись, вдруг как-то потерянно забормотал Гаврош. — Я же считаю — четыре года и три месяца ему осталось…
— Думаешь, сладко ему там? — Мать утирала слезы.
— Трус в карты не играет, — прогудел мордастый малый. — Говорят, на Ноябрьские амнистия будет.
— Какая амнистия, если он уже по третьей ходке пошел, чего ты мелешь? — Денис Петрович перестал играть и петь. — Ничего, Антонина, терпи, такая твоя доля…
— Вон у Робки вообще папаша страшный срок тянет, — сказал Гаврош.
— Да ну?! — удивился Денис Петрович. — Какой такой срок? Сколько?
— Пятнадцать… — тихо сказал Робка, и все теперь смотрели на него с уважением.
— Ты смотри… По какой статье? — допытывался Денис Петрович.
— Пятьдесят восьмая…
— Фью-ить! Политический… Враг народа… — пробормотал Денис Петрович и ущипнул струны. — Это дело дохлое… Нам такое ни к чему, Гаврош… Ворочай, что хочешь, но власть уважать надо. Или — хана. С политическим разговор у власти короткий… Я их видел, нда-а… жуткий народ… сдохнут, а все на своем стоят. Самоубийцы…
— Хватит тебе, Денис… — всхлипнула мать Гавроша. — Робке-то, думаешь, хорошо такое слушать? — Она обняла Робку за плечо, вздохнула: — Ничего, парень, глядишь, все вернутся… терпи и жди… — Она вдруг глубоко вздохнула, будто освобождаясь от душевной тяжести, окинула всех затуманенным взглядом, улыбнулась и запела с бесшабашной удалью:
— «Окрасился месяц багрянцем, где волны бушуют
у скал,
Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал…»
И все за столом, за исключением Робки и Милки, дружно подхватили:
«Ты правишь в открытое море, где с бурей не справиться нам,
В такую шальную погоду нельзя доверяться волнам…»
А Робка и Милка все смотрели друг на друга, а Гаврош перехватывал эти взгляды, но продолжал петь, лишь хмурился и лицо становилось недобрым. А потом он вдруг обнял Милку, притянул к себе и хотел поцеловать в губы на глазах у всей компании. Милка резко оттолкнула его — он чуть было не свалился со стула. И все разом перестали петь, смотрели на них настороженно.
Милка встала:
— Мне домой пора. Привет честной компании.
И тут же, как по команде, поднялись Робка и Гаврош.
— А ты куда? — спросил Гаврош.
— Мне тоже домой надо, — глухо ответил Робка.
— Заодно в магазин загляни, Гаврош. — Денис Петрович достал деньги. — Быстрей, через пятнадцать минут закроется… Слышь, Робертино, а ты заходи. Поближе познакомимся. Ты мне нравишься, слышь?
…Когда они вышли на улицу, Гаврош схватил Робку за отвороты пиджака, а в другой руке у него блеснуло лезвие ножа.
— Я тебе сказал, что она моя? Сказал или нет?
Робка задохнулся, ощущая как острие ножа все сильнее врезается ему в живот, и молчал. Другой рукой Гаврош притягивал его к себе.
— А ты что, купил меня, да? — Милка втиснулась между ними, отвела руку Гавроша с ножом в сторону. — За сколько купил?
— Милка… — с угрозой процедил Гаврош. — Напросишься…
— В магазин опоздаешь, Гаврошик, — улыбнулась Милка.
Втроем молча пошли по переулку. Дошли до скверика, и Гаврош остановился, глянул на Робку:
— Тебе туда. Будь здоров.
— Он меня проводит, — сказала Милка.
— А плохо ему не будет?
— Только попробуй тронь его.
— И что будет? — усмехнулся Гаврош.
— Я тебе… глаза выцарапаю…
— Ух ты-ы… — Гаврош прикусил папиросу. — Жуткое дело…
Робка молча двинулся к скверику, оттуда через двор к своему подъезду. Он ни разу не обернулся.
— Ты че, серьезно? — спросил Гаврош.
— А что? — ответила вопросом Милка.
— Как это «что»? Я тебе кто?
— Никто…
— Ты не права, Милка… — нахмурился Гаврош.
— Никто, — твердо повторила Милка.
— Ты не права, — хмуро повторил Гаврош.
— Никто, — в третий раз проговорила Милка. — И ты мне не нужен.
Они вошли в гастроном за десять минут до закрытия. Покупателей не было. И в винном отделе не было продавца.
— Эй, бабы! — позвал Гаврош и, оглядевшись, увидел, что в кассе тоже никого нет. Он шагнул ближе, заглянул через стекло. Кассовый ящик был наполовину выдвинут, и в ячейках лежали пачки банкнот разного достоинства: десятки, четвертные, полусотенные. Гавроша будто током ударило. Он оглянулся на Милку — она стояла у прилавка спиной к нему и рассматривала бакалейные товары.
Гаврош молниеносно открыл дверь кассы, начал хватать пачку за пачкой, совал их за пазуху. Милка все так же стояла к нему спиной.
Прошло две, от силы три долгих минуты. Гаврош задвинул наполовину опустошенный ящик, отошел к двери, позвал:
— Пошли, Милка…
Он вышел из магазина первым, подождал Милку.
— Пойдем, в другом магазине отоваримся. — Гаврош заторопился по улице. — Как раз у твоего дома.
— А чего здесь не захотел?
— Вспомнил, сегодня Клавка работает, а я ей пятерку должен. Увидит — разорется.
Они зашагали быстрее. Гаврош напевал:
— «Идут на Север срока огромные, Кого ни спросишь, — у всех Указ…» — Вдруг спросил неожиданно весело: — Значит, я тебе разонравился?
— А ты мне никогда особенно и не нравился.
— Ну и дура. Еще пожалеешь… Ей-богу, пожалеешь, Милка…
— Пропадешь ты с этим Денисом Петровичем… — вдруг после паузы задумчиво проговорила Милка. — Затянет в омут — не выплывешь…
— Где наша не пропадала, Милка! — бесшабашно улыбнулся Гаврош и запел:
— «Таганка-а, все ночи полные огня,
Таганка, зачем сгубила ты меня,
Таганка-а, я твой бессменный арестант,
Погибли юность и талант в стенах твоих, Таганка-а…»
…А Робка домой не пошел. Сидел за столом для игры в домино.
Рядом сгрудились ребята, разговаривали между собой негромко:
— У Филимона отца с работы поперли. Домой без погон пришел.
— Он же в органах работал?
— Ну да. Майор был… Гад был страшный. Он же у Кондрашовых отца посадил, чтоб ихними комнатами завладеть.
— Ладно врать-то. Откуда знаешь?
— Знаю. Отца посадили, Кондрашовых в бараки выселили, а он в отдельной квартире жить стал…
— А теперь что? Квартиру у него обратно отберут?
— Я откуда знаю. Может, и отберут. Директор школы перепуганный ходит, видели?
— Ну и что?
— А то, что портреты Сталина везде поснимали…
Робка поднялся и побрел. Но не к подъезду своего дома, а обратно в переулок.
— Робка! — позвал его Богдан. — Ты куда?
Робка не ответил…
…Когда Гаврош вошел в душную комнату, раскрашенная девица захлопала в ладоши:
— За смертью его посылать!
Компания оживилась, придвинулась ближе к массивному столу.
Гаврош вынимал и ставил бутылки на стол.
— Пойду картошки поджарю. — Мать Гавроша поднялась, вышла.
— Денис Петрович, пойди-ка… — Гаврош направился в другую комнату, хитро подмигнул. Денис Петрович прошел следом, прикрыл дверь.
— Смотри… — Гаврош начал вынимать из-за пазухи и швырять на кровать пачки денег.
Денис Петрович окаменело смотрел, взял пачку, другую, повертел в руке, спросил хрипло:
— Откуда?
— В магазине никого не было. И кассирша куда-то убежала. — Гаврош нервно хихикнул.
— Кто видел?
— Я ж говорю, никого не было.
— А Милка? И этот… Робертино?
— Робертино раньше ушел. А Милка не видела вроде…
— Вроде или точно не видела?
— Да нет, спиной стояла… Если б увидела, перепугалась бы. Будь спок, Денис Петрович. Все чисто.
— Ну ладно, — Денис Петрович собрал пачки, затолкал их под матрац. — После пересчитаем. С почином тебя. — И он протянул Гаврошу руку. — Улов солидный.
Гаврош улыбался, гордый, довольный…
…Робка прибежал к ее дому, пулей взлетел на третий этаж, распугивая лестничных кошек, и остановился перед дверью. Один звонок и четыре таблички под ним. Робка нашел нужную, надавил кнопку три раза. В квартире стояла тишина. Потом он услышал смутные шаги и от страха попятился к лестнице. И ринулся вниз. Он успел проскочить один пролет, как услышал Милкин голос:
— Робка, ты?
Он остановился, задрал голову и увидел Милку, перегнувшуюся через перила. Распущенные волосы свесились вниз и почти закрывали лицо.
— Ты чего, Робка? — приглушенным голосом спросила Милка.
— Ничего… так… — Он стал медленно спускаться.
— Чего «так»? — Она тихо рассмеялась. — Заходи, раз пришел.
Робка взлетел наверх, перемахивая через три ступеньки. Она откинула с лица густую прядь, запахнула короткий, до колен, халатик и с улыбкой смотрела на него. На площадке последнего этажа истошно взвыла кошка. Милка вздрогнула и от испуга прижалась к нему всем телом. Он жадно искал ее губы, его худые руки подростка сжимали, мяли ее податливые плечи…
…Потом она вела его по квартире бесконечным темным коридором, держа за руку. В темноте Робка натыкался на какие-то ящики, табуретки, опрокинул пустое ведро.
— Ну, медведь… — шептала Милка и прыскала от смеха.