— Суровый ты парень, Вениамин, — беззлобно сказал Голдаев. — И дурак ко всему…
— Не согласен! Ну, хорошо, вы с сестренкой маленькие совсем, не понимали ничего, но мама ваша? Как же она-то могла? — В глазах Веньки светилось искреннее недоуме ние.
— Заткнись, — оборвал его Голдаев. — И не возникай больше…
Венька посмотрел на выражение лица Голдаева и замолчал. Сосредоточенно жевал бутерброд, слушал музыку из приемника.
«Стою на полустаночке в цветастом полушалочке,
А мимо пролетают поезда,
А рельсы, как уж водится, у горизонта сходятся,
Где ж вы, мои весенние года?..» — грустно пел женский голос.
Голдаев время от времени поглядывал на горизонт и хмурился. Темнеющая синь неба окровавилась горячим закатом.
— Так и знал, зараза… — пробормотал Голдаев.
— Что такое? — встрепенулся Венька.
— К вечеру пурга пойдет… солидняк пурга…
— Ничего, прорвемся, — успокоил Венька, и Голдаев даже усмехнулся, покачал головой. — На таких аппаратах никакая пурга не страшна!
Снова надолго замолчали.
— А чего ты в Воропаевск так рвался? — вдруг спросил Голдаев. — Тебя что, пряниками там кормить будут?
— Меня там… девушка ждет… — Венька чуть смутился. — Мне ее увидеть надо.
— A-а… ну, тогда другой разговор… — насмешливо протянул Голдаев.
— Над вами девушки никогда не смеялись, Роберт Петрович? — вдруг задал вопрос Венька.
— До такого не доходило… — усмехнулся Голдаев.
— А у меня… Говорит, что любит, и все равно смеется, — вздохнул Венька.
— Веселая, значит…
— Веселая… — опять вздохнул Венька. — Я с ней на Новый год познакомился. Вечер в клубе был… На ней такой джинсовый костюм — брюки и пиджак, серебристые такие… и глаза серебристые, в темноте светились… Я в углу сидел, за кадкой с фикусом, и она сама меня пригласила… Вот ведь странность какая, Роберт Петрович. Раньше скольких встречал, сам знакомился, кадрил, целовался… всякое, в общем… И как-то все мимо сердца. А тут подошла, и меня будто обожгло. Прямо сердце огнем опалило… Я вам не мешаю, Роберт Петрович?
Голдаев не ответил. Он как-то весь ушел в себя, и глаза автоматически следили за дорогой.
— Она так удивилась, когда я с ней танцевать пошел. Вы разве, говорит, шейк умеете? Я, говорю, все умею. Она засмеялась и говорит: «А я с подругами поспорила, что не умеете, потому и пригласила…» А у меня, вот верите, все перед глазами поплыло, как у пьяного… — Голос Веньки становился все тоньше и прозрачнее, растворялся в этой бескрайней степи…
…Голдаеву вдруг вспомнилось свое расставание с Верой…
Он укладывал в рюкзак нехитрые пожитки — мятые рубахи, два свитера, кожаную куртку, кеды, сапоги… А она стояла у окна, закутав плечи в прозрачную вязаную шаль, и молча смотрела. Из другой комнаты послышалось шлепанье босых ног, и на пороге остановился мальчик лет шести:
— Ма-ам…
— Ну что тебе, что? — нервно спросила женщина.
— Ты сказку обещала.
— Подожди. Иди ложись, я сейчас приду… Иди, кому сказала?
Мальчик грустными глазами посмотрел на Голдаева, потом опять на маму, опять спросил:
— А что, дядя Роба уходит?
— Иди к себе, кому говорю! — повысила голос мать, и мальчик послушно ушел.
— Не пойму все-таки, Роба, чем я тебе не угодила? — наконец спросила женщина, зябко передернув плечами.
— Не переживай, всем угодила. — Голдаев застегнул рюкзак.
— Нет, ну все-таки… — Она напряженно рассмеялась. — Жил, понимаешь, как у Христа за пазухой… Поматросил и бросил…
— Я тебе что-нибудь когда-нибудь обещал?
— Обещал — не обещал, какая разница?
— Большая…
— Тебе плохо со мной было? — Она подошла к нему близко, попыталась заглянуть в глаза. — Совсем плохо? Ну, скажи… Ну что ты молчишь? — Губы у нее вздрагивали, и на глаза наворачивались слезы. — Скучно со мной, да? Необразованная… и с ребенком на шее… и зарабатываю не ахти…
Он погладил ее по щеке, улыбнулся:
— Зарабатываешь ты очень даже ахти.
Она ухватила его руку, прижала к груди:
— Опять шутишь, да? Тебе вся жизнь шуточки?
— Да уж какие тут шутки? — Он нахмурился. — Ты не сердись, Вера, обидеть не хотел.
— Не хотел, а обидел… У тебя всегда так. Да ладно, притерпелась, Роба… — Она все еще прижимала его руку к груди. — Я ведь от тебя любые обиды стерплю, ты только жизнь мне не ломай, Роба. Она и так у меня изломанная… Ну, скажи честно, почему ты уходишь? Другую женщину встретил?
— Нет… — Он мягко, но настойчиво освободил свою руку, ладонью провел по небритой щеке, потом закурил и отвернулся к окну.
Пустынный дворик стандартного микрорайона. Бетонные девятиэтажки выстроены в каре, одинаковые подъезды, скамеечки, газоны с продрогшей сиренью. В центре двора — спортплощадка, огороженная металлической сеткой, гаражи, сараи, выстиранное белье на веревках. Дождь моросил с утра.
— Ччерт, и не поймешь, то ли ты в Курске, то ли в Магадане, — с усмешкой пробормотал сам себе Голдаев.
— Тебя бог накажет, Роба, — сказала за его спиной Вера. — Обязательно накажет.
— Ма-ам… — на пороге вновь появился мальчик. — Ты скоро?
— Закрой дверь и ложись спать! — крикнула мать.
— А сказку?
— Закрой дверь, я кому сказала?!
Мальчик испуганно закрыл дверь.
— Ну, хорошего понемногу. — Голдаев погасил окурок в большой, цветного стекла, пепельнице и взялся за лямки рюкзака. — Не поминай лихом, Веруня… Было хорошо, и на том спасибо… — Он внимательно взглянул на нее, еще раз ласково потрепал ладонью по щеке: — Не сердись, Веруня, такой уж я человек…
— Какой? — перебила она.
— Такой… Сам от этого страдаю, так что не сердись. — Он невесело улыбнулся.
— Но почему, почему?! — едва не закричала она.
— Ну, скучно стало… и не в тебе тут дело… скучно — и все. — Он легко закинул рюкзак за спину, направился к двери.
— Бог тебя накажет, Роба, — сказала она ему вслед. — Обязательно накажет… — Она всхлипнула и прикусила себе руку, чтобы не разреветься в голос…
— …Я ей говорю: «Ленка, я для тебя что хочешь сделаю! — продолжал говорить Венька. — Умру, а еделаю!» А она опять смеется, говорит: «Дубленку французскую достань». Вот ведь женщина, а?
— Достал? — очнувшись от воспоминаний, спросил Голдаев.
— Достал! — Венька махнул рукой. — За этой проклятой дубленкой в Москву летать пришлось. Все комиссионки обегал, продавщиц на коленях умолял, подарки дарил — сумасшедшее дело…
— Ну, и как она? — лениво полюбопытствовал Голдаев. — Благодарила?
— Куда там! Смеется! Какой ты, говорит, глупый, я же пошутила! Хорошие шутки!
— Дубленку-то взяла?
— Взяла. Перед подругами хвасталась… У вас так не бывало, Роберт Петрович?
— У меня по-всякому бывало!
— Да, вы — человек бывалый, а я что… салага, — вздохнул Венька.
— Сколько тебе? — спросил Голдаев.
— Двадцать два. Я в прошлом году только из армии пришел.
— Раз в армии отслужил, значит, мужчина, — утешил его Голдаев. — А как твоя девушка в Воропаевске оказалась, не пойму что-то.
— Уехала… — Венька сразу погрустнел. — Уехала — и все.
— К кому?
— Не знаю…
— Одна уехала?
— Не знаю… Письма писал, не отвечала… Потом слух пошел, что она в Воропаевске на стройке работает… Потом кто-то сказал, что она туда за каким-то парнем поехала… Только я не верю. Вот приеду, все выясню…
Из передней машины высунулся Репьев, помахал рукой и начал тормозить. Голдаев тоже затормозил.
Репьев выскочил из кабины, подбежал:
— Как у вас?
— Как у вас, так и у нас.
— В Терновой ужинать будем? Головной спрашивает.
— Возражений нет, — улыбнулся Голдаев.
— Вроде к вечеру пурга вовсю разгуляется, ты как считаешь?
— Напарник мой не боится. — Голдаев насмешливо глянул на Веньку. — А мне перед ним опозориться нельзя.
— Противное дело. Ну ладно, видали виды и похуже, — махнул рукой Репьев и побежал к своей машине.
— Давайте я поведу, Роберт Петрович, — предложил Венька.
— Отдыхай, мне так спокойнее…
Стало быстро темнеть, и Ґолдаев включил ближний свет, и закружили первые тяжелые снежинки, с каждой минутой все гуще и гуще, и скоро сквозь ровный гул двигателя явственно донесся вой ветра.
— Завыла, зараза… — пробормотал Голдаев. — Теперь держись.
Плотная шевелящаяся завеса пурги висела прямо перед капотом, и даже мощный свет фар не мог ее пробить. Они словно потонули в зыбкой молочной пелене и двигались на ощупь. Венька вертел головой по сторонам, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.
— Ну, что примолк? — весело спросил Голдаев. — Давай говори чего-нибудь. Давно у меня такого говорливого напарника не было. Вот про девушек ты интересно рассуждаешь. Прямо теоретик!
— Смеетесь? — покосился на него Венька.
— Зачем? Женский вопрос, брат, — это тема вечная. Все писатели об нее зубы обломали!
Все громче за стенами кабины завывала пурга. Изредка встряхивало. Машины шли друг за другом в глубокой снежной колее. Трудней всего приходилось первому, который эту колею торил в глубокой целине.
— Я тоже об это дело зубы обломал, — прискорбно сообщил Венька.
Голдаев покосился на него, коротко рассмеялся.
— Вот почему она уехала, как вы думаете? Скучно стало? Конечно, городишко наш паршивенький, сам понимаю… Но ведь могла бы сказать, посоветоваться… Или, может, я ее чем обидел?
Голдаев начал тормозить. Быстро приближался борт шедшего перед ним самосвала.
— Ччерт… — поморщился Голдаев и приказал; — Нука узнай, что там стряслось.
Венька послушно выскочил из машины.
КрАЗы встали перед почти наполовину разбитым мостом. Доски настила большей частью повылетали и полопались, и казалось, ехать не по чему. Голый металлический каркас, а под ним бугристый, запорошенный снегом лед. Почти все шоферы собрались на берегу перед мостом, рассматривали полуразрушенный мост, прикидывали, раздумывали.
— Гиблое дело по нему проскочить, — обронил Репьев. — Да еще на этих махинах.