— Дорога в рай, — коротко заключил Гладышев.
— Другой мост далеко? — спросил Кадыркулов. — У кого карта?
— У меня, — подошел Венька и достал карту с нанесенным на нее маршрутом.
Стали рассматривать при угасающем свете дня. Снег густо несся в воздухе, налипал на карту. У Веньки закоченели руки, но он терпеливо ждал, пока водители рассматривали карту.
— Сто сэмнадцать киломэтров вниз по рэке, такой крюк дэлать, вай-вай! — зацокал языком Чиладзе.
— Мне лично теперь торопиться некуда, — сдвинув шапку на затылок, сказал Гладышев. — Все равно жена на развод подаст.
— Кому некуда, а кому есть куда, — ответил Репьев.
— Детишки, што ль, голодные плачут? — весело спросил Кадыркулов.
— Кому надо, тот и плачет.
— А если ты с этого моста под лед спикируешь? — спросил Шутиков.
— Не, мужики, хочешь не хочешь, а крюк придется делать.
— Мы же тогда к перекрытию не успеем, — сказал Венька Черепанов.
— Ну давай, энтузиаст, пробуй! — предложил Гладышев.
Венька боязливо посмотрел на белый мост, где здесь и там чернели страшенные провалы.
— Но ведь мы же обещали к перекрытию, — уже неуверенно проговорил Венька. — Нас ведь строители ждут… Если надо, я могу первый попробовать…
— Одна попробовала — семерых родила, — ответил Шутиков, и все рассмеялись.
В это время подошел Голдаев, протиснулся к карте, посмотрел:
— Погодите, погодите, значит, если крюк делаем, то Корсукар в стороне остается? — с некоторой тревогой спросил он.
— А чего тебе в Корсукаре?
— Не-ет… я не согласен… — раздумывая, покачал головой Голдаев.
— Брось, Роба! — перебил его Гладышев. — Разворачивай, мужики, в объезд двигаем!
— А слабо рискнуть? — вдруг спросил Голдаев.
— Ты в своем уме, Роба?
— А что? Запросто…
— Кончай, не заводись. Решили, значит, едем в объезд.
— Нет, я, пожалуй, рискну… — Голдаев все еще раздумывал, глядя на мост. Потом он молча направился к головной машине. Все смотрели ему вслед, уверенные, что он шутит. Но когда Голдаев открыл дверцу, Гладышев кинулся следом к нему:
— Роба, не дури, слышишь? Тут ведь нырнешь — не вынырнешь. Я не разрешаю, Роба!
Но Голдаев уже захлопнул дверцу кабины, взревел двигатель, и машина двинулась вперед, с каждой секундой увеличивая скорость. КрАЗ вылетел на мост, и тонкие, ничем не закрепленные доски заходили ходуном под широкими спаренными колесами, прогибались, готовые вот-вот лопнуть, концы досок загибались кверху, пружинили, съезжали в стороны, открывали пропасть, но в ту же секунду колеса машины успевали перескочить на следующую доску, и вновь начиналась устрашающая пляска. Голдаев внешне был спокоен, смотрел то вниз, то вперед и скорости не снижал. Главное — не тормозить. Конечно, он не упадет в воду, но машина каждую секунду может провалиться между арматурными балками, и тогда ее не вынуть оттуда никакими силами. Хотя под тяжестью такой махины тонкие проржавевшие балки могут не выдержать, и тогда… Сейчас, сейчас, еще мгновение — и мост кончится и он будет победитель! По всем трассам все перегонщики будут судачить и удивляться его отваге! Доски под колесами трещали и хлопали.
— Чем дурнее, тем смелее… — пробормотал кто-то из шоферов.
Остальные не ответили, смотрели затаив дыхание.
И вот КрАЗ вылетел на противоположный берег, подняв тучу снежной пыли, остановился.
— Урра-а! — заорал Венька и подбросил шапку.
— Ас, черт возьми! — обернулся к товарищам Гладышев. — Молодец!
— Маладэц! — горячо поддержал его Чиладзе.
Остальные молчали, смотрели, как Голдаев идет к ним через мост. Вот подошел, остановился, потирая озябшие руки.
— Маладэц, Роба! — Чиладзе долго тряс ему руку.
— Вы как хотите, а я в объезд поеду, — сказал Репьев. — Мне это геройство до лампочки. Я свою жизнь не в дровах нашел.
Сощурившись от ветра и налетавшего снега, Голдаев смотрел на Репьева и вдруг круто повернулся, зашагал к следующему КрАЗу. Сел в кабину. Только тогда шоферы зашевелились:
— Да остановите вы его!
— Гладышев, ты главный, чего же ты?
— Со смертью играется наш Роба!
— А что ему? По нем дети не заплачут!
— Выдрючивается перед всеми напоказ! Почище героев видали!
Гладышев и за ним Чиладзе бросились к машине, но Голдаев уже двинулся. Истошно взвыл двигатель, и КрАЗ рванулся вперед, будто прыгнул. Фонтаны снега вырвались из-под колес. Вот КрАЗ влетел на мост и опять заплясали, треща и прогибаясь, доски, даже сам мост заходил ходуном. Сколько раз казалось, что вот сейчас доска вылетит из-под колеса и тяжелая машина рухнет набок, но спасали последние секунды. Всего несколько минут продолжалась сумасшедшая гонка. Лицо Голдаева окаменело, ни один нерв не дрогнет, только взгляд мечется вверх-вниз, вниз — на мост, вверх — на дорогу впереди. Заметная испарина выступила на лбу.
КрАЗ благополучно миновал мост и затормозил рядом с первым. Голдаев выбрался из машины, и было заметно, как у него дрожали руки, когда он прикуривал, спиной загородив пламя зажигалки от ветра. Потом он опять возвращался через мост, чувствуя, как от! напряжения у него дрожат ноги. Два самосвала теперь были на том берегу, семь — на этом.
Голдаев молча подошел к следующей машине. Репьев загородил ему дорогу:
— Это моя машина, не тронь.
Голдаев оттолкнул его с такой силой, что тот едва не упал.
— Гладышев, скажи ему, что он вытворяет! — закричал Репьев.
Голдаев тем временем медленно забрался в кабину. Подошли Гладышев, Кадыркулов, Шутиков, Чиладзе.
— Роба, в самом деле, кончай дурить.
— Я в объезд не поеду! — бешено глянул на них Голдаев. — Мне мимо Корсукара надо, понял?!
— Зачем?
— Надо!
— Не хотят ребята через мост ехать, пойми. Зря рисковать не хотят!
— Я вам все машины на ту сторону перегоню, если вы такие… осторожные! — Он презрительно усмехнулся и рывком захлопнул дверцу.
КрАЗ рванулся с места, пошел на скорости к мосту.
И снова сумасшедший, цирковой «номер». Самосвал плясал на досках, чудом минуя провалы в настиле.
— Что ему в этом Корсукаре? — Гладышев зло сплюнул, глянул на Веньку. — Он ничего не говорил, зачем ему в Корсукар надо?
— Да нет… — Венька пожал плечами и вдруг тоже пошел к машине. — Я тоже поеду.
— Я те поеду! — Голдаев успел схватить его за плечо. — Так поеду, что маму забудешь, сопляк паршивый!
— Нэт, так нэльзя! Стоим и смотрим, а человек жизнью рискует. — И Чиладзе пошел к машине.
Гладышев останавливать его не стал. Остальные молчали. Чиладзе включил двигатель, медленно повел КрАЗ к мосту.
— Еще один припадочный, — сказал Репьев.
Чиладзе ехал слишком осторожно и медленно. Сноровки
Голдаева у него не было. Тот в третий раз благополучно миновал мост, перескочил на другой берег, а Чиладзе провалился на самой середине. Одно спаренное колесо проскочило в дыру, машина грузно осела, накренившись набок, с треском лопнула доска, и второе заднее колесо провалилось в пустоту, и теперь КрАЗ напоминал присевшее на задние ноги чудовище. Задние колеса висели под настилом, осями зацепившись за арматурные балки, и уже никакие силы не могли вытащить их оттуда.
Толпа шоферов почти одновременно ахнула, только Репьев закричал зло:
— Доигрались, мать вашу!
Все побежали на мост.
— Ах, собака! Я ее маму! Чуть-чуть не рассчитал! — Чиладзе бегал вокруг машины.
— Куда лез?! Кто тебя просил?! — орал на него Гладышев.
Все суетились вокруг машины, осматривали, что-то советовали. Только Голдаев курил с равнодушным видом, и на разгоряченном лице таял снег. Пурга усиливалась.
— Ну, что теперь делать, Роба? — подошел к нему Гладышев.
— А что? — спокойно глянул на него Голдаев. — Три машины так пойдут, а пять в объезд через новый мост погоните. Устроим соревнование, кто раньше. — Он усмехнулся.
— А с этой что делать? Мне за нее голову оторвут!
— Без паники, Юра. Придет вертолет, на тросах подымут — и все дела. А пока тут повисит, не прокиснет. — Он выплюнул изжеванный окурок и пошел на тот берег. — Я на машине Репьева пойду!
…Уже ночью Степана Егорыча разбудил телефонный звонок. Перегнувшись через спящую жену, он зажег ночничок, взял трубку:
— Федоткин на проводе… Товарищ Гуров? Напрасно волнуетесь, колонна КрАЗов вышла… А как же, Федоткин не тютя-матютя, как обещал, так и сделал… Не стоит благодарностей, товарищ Гуров, только кричать на меня в другой раз не надо. Доброго здоровья, покойной ночи. — Степан Егорыч положил трубку, подумал и, перебравшись с кровати на пол, нашел папиросы, зажигалку. Задумчиво уставился в синеющую ночь. Пурга гуляла вовсю. Как там его бедолаги-перегонщики? Степан Егорыч много лет занимался этим делом, знал, какое оно тяжкое…
…Теперь три КрАЗа гудели в ночи, прокладывая по целине глубокую колею. Голдаев был за рулем последней машины, напряженно смотрел вперед, изредка встряхивал головой, прогоняя наползающий сон. Он уже чувствовал изрядную усталость. Венька дремал, забившись в угол кабины. В мощных лучах фар крутились снежные вихри. «Дворники» едва успевали счищать с ветрового стекла налипающий снег.
— Ну-к, ты, деятель, — хриплым голосом спросил Голдаев. — Посмотри, когда Корсукар будет.
Венька встрепенулся, достал из-за пазухи измятую влажную карту:
— По идее, должны пройти на рассвете… Но ведь мы с графика сбились…
Снова надолго замолчали. В езде по зимнику главное — не сбиться с твердого покрытия дороги и не ухнуться в бездонную снежную целину. В ней и трактора увязнут. Венька съежился и опять задремал. А Голдаеву опять вспомнилось…
…На шоссе у автозаправочной станции вытянулась длинная очередь автомашин. Жарко. Над горячим асфальтом струилось марево. Голдаев встал, как положено, в очередь, задремал в кабине, надвинув кепку на глаза. На самом солнцепеке человек десять шоферов играли в «жучка». Один становился спиной к остальным, прижимал руку к боку, открыв ладонь. Стоящие сзади били по ладони, и нужно было отгадать, кто ударил. Играли с ленцой, без энтузиазма. Несколько цыганок в длинных, до пят, черных платьях и цветастых шалях ходили по автозаправке, приставали к шоферам, предлагая погадать, а то и просто клянчили деньги. Одна молодая, с распущенной косой, черной, как воронье крыло, держала на руках чумазого годовалого ребенка.