— Говори что-нибудь. Рассуждай, философствуй… Про жизнь, про любовь. — Голос Голдаева был злым. — Нам теперь тут долго бок о бок тереться.
— Может, ребята за нами вернутся? — неуверенно сказал Венька.
— Дожидайся, — усмехнулся Голдаев. — Они только утром расчухают, что нас нету.
— Как — утром? — вздрогнул Венька.
— Вот так… Кому придет в голову назад оглядываться?
— А если они раньше увидят, что нас нету?
— Все равно назад поворачивать не станут. Развернуться не смогут. По такой пурге… побоятся… — Голдаев приоткрыл дверцу, выглянул наружу и тут же захлопнул.
Снова надолго замолчали. Сидели в темноте. Вдруг Голдаев включил свет, достал карту и начал внимательно изучать ее, едва слышно приговаривая:
— Так, так… по времени как раз напротив должны быть… Сколько у нас горючего? — Он посмотрел на датчик. — Часов на шесть хватит. Э-эх, выручай нас бог и дьявол!
Он погасил свет в кабине, уселся поудобнее, взялся за руль. Взревел двигатель. Голдаев сначала подал чуть назад, потом мгновенно перевел скорость и бросил машину вперед. Могучий КрАЗ задрожал от напряжения, прошел несколько метров вперед и встал. Но Голдаев водате ль был мастерский. Он тут же дал задний ход и, пройдя немного назад, вновь бросил машину вперед. КрАЗ пробивался в непролазном снегу метр за метром. Голдаев нещадно выжимал из двигателя все, что мог.
— Давай враскачку, родимый, враскачку… — цедил Голдаев сквозь зубы, и лоб у него покрылся испариной. — Потихонечку… враскачечку, пошло-поехало…
Машина все дальше и дальше уходила от трассы, и тут Венька забеспокоился. Голдаев вел ее только ему известным путем.
— Куда мы едем? — спросил он, но Голдаев не ответил, может быть, не расслышал.
— Дорога ведь сзади? — уже закричал Венька. — Куда мы едем?
— В Корсукар! — отрывисто ответил Голдаев.
— Заче-ем?!
— Не твое дело!
— Нам в Воропаевск надо-о, Роберт Петрович! Наг там жду-ут!!
— Через Корсукар другая дорога есть! Лучше!
— А если нас на трассе искать будут?!
— Отвязни! — яростно глянул на него Голдаев. Твое дело телячье!
— Как это — телячье?! — И Венька весь потянулся к нему, будто хотел ухватиться за баранку.
Одной рукой Голдаев отшвырнул его в угол кабины. Тот ударился боком о дверцу и, казалось, смирился.
А Голдаев продолжал упорно гнать машину вперед. Снег доходил до бортов, скорость — не больше двадцати километров.
Венька вновь рванулся к рулю, закричал:
— Назад поворачивайте, кому говорю?! Не имеете права!
Голдаев коротко ударил его в скулу:
— Не лезь, щенок! Прибью!
Машина, надрываясь, ползла вперед. В кузове выросла громадная гора снега, и КрАЗ теперь походил на горбатое доисторическое чудовище. Голдаеву вдруг вспомнилось, как они познакомились…
…Он возвращался в Кандым на базу. Вечерело. Отпустила заря. И вдруг на дорогу выбежала молодая растрепанная женщина, вскинула вверх обе руки. Голдаев затормозил, удивленно глядя на нее. До Кандыма было не меньше тридцати километров, откуда она тут взялась?
— Помогите! Умоляю! — Губы у нее кривились, лицо заплаканное, в распущенных волосах запутались хвойные иглы, паутинки. — Я мальчика потеряла!
— Где? — Голдаев выбрался из кабины, закурил.
— Здесь, в лесу. И сама заблудилась, и сын… Боже мой, я с ума сойду! С утра хожу кричу. Умоляю, помогите, сделайте что-нибудь!
— Дела-а… — протянул Голдаев, окидывая взглядом непролазную чащу. — Где ж тут искать-то? Как вы в лесу-то оказались?
— По грибы поехали, — плачущим голосом отвечала женщина. — На рейсовом автобусе.
— А где сошли?
— На пятнадцатом километре.
— А это тридцатый, гражданочка, соображаете? Вы целые пятнадцать километров в лесу отмахали! — изумилея Голдаев.
— Я сына искала… ходила кричала — нету нигде…
— Его здесь и не будет. На пятнадцатый километр ехать надо, — категорически заявил Голдаев. — Небось на шоссе вас и ждет.
Они поехали к городу, но на пятнадцатом километре мальчика не оказалось. Женщина заметалась вдоль лесной опушки громко крича:
— Его-ор! Его-ор!
Она уходила все глубже и глубже в лес, продолжая полным отчаяния голосом выкрикивать имя сына:
— Его-ор! Его-ор!
Голдаев и сам не знал почему, но пошел за ней следом и тоже стал звать, складывая ладони рупором:
— Его-ор! Его-ор!
Они проискали мальчишку до поздней ночи, охрипли от крика.
— Может, я в город махну да милицию вызову? — предложил он, но женщина не ответила. Она как сомнамбула продиралась сквозь чащу и звала с упорством сумасшедшего:
— Его-ор! Его-ор!
И Голдаев, досадуя на себя в душе, шел за ней и тоже звал. Потом ругался:
— Кто отпускает мальчишку в лесу? Соображать надо, гражданочка!
Что ему эта незнакомая женщина и ее пропавший мальчишка?
— Сколько ему? — спросил он между прочим.
— Пять с половиной. Боже мой, что же делать? Придумай что-нибудь, умоляю! Спаси меня! Я умру, если его не найду! — И она зарыдала, уткнувшись лицом ему в грудь.
Голдаев растерянно гладил ее по плечам, бормотал бессвязно:
— Ну, чего реветь-то, гражданочка… искать надо… Ну, хватит, успокойся, кому говорю…
Они нашли маленького Егора на берегу лесного озера. Горел костерчик, и возле него в спокойной задумчивости сидел, маленький мальчик и смотрел на огонь.
— Ты что же, друг, тебя зовут, а ты не откликаешься? Нехорошо.
— Я отзывался, а вы не слышали… у меня горло уже село, не могу, — сиплым, едва слышным голосом отозвался он.
— Как же ты костер-то разжег?
— А я умею. У меня и спички есть. — Он достал коробок, потряс им в воздухе.
— А зачем разжег?
— Чтоб мама увидела. Кричать не могу, вот и разжег.
— Э-эй! — разогнувшись, закричал Голдаев. — Сюда идите-е! — Потом спросил мальчишку: — Как мать зовут?
— Вера…
— Вера-а! Сюда иди-и!
Потом она рыдала, прижав Егора, повторяла, будто в забытьи:
— Миленький мой, родненький мой Егорушка…
Мальчик был здорово напуган, а Голдаев стоял над ними и глупо улыбался, подмигивал мальчишке:
— Ишь ты, Робинзон Крузо…
…Потом они втроем ехали в город. Когда сели в машину, Голдаев протянул Вере руку:
— Позвольте представиться. Роберт Голдаев.
— Вера. — Она пожала ему руку, рассмеялась и, потянувшись к нему, горячо расцеловала. Видавший виды Голдаев был смущен.
Они ехали в город и без умолку разговаривали. Голдаев рассказывал какие-то веселые истории, и Вера смеялась, всем телом откидываясь назад, мотала головой, и рассыпавшиеся волосы закрывали ее лицо. И маленький Егор смеялся.
Он довез ее до дому, и она позвала его к себе. Уже рассвело, и вставшее солнце осветило городок теплым светом.
Вера поила его чаем с малиновым вареньем, кормила. Голдаев ел и пил охотно, много — проголодался. А она сидела напротив, счастливо улыбалась.
— Куда ты сейчас? — наконец спросила она. — В общежитие?
— Ага. Отсыпаться буду. Всю ночь прогуляли.
— Странно. — Она зачарованно смотрела на него. — Я думала, ты обязательно женатый… семья, дети…
— Дети, может, где-нибудь и бродят. — Он подмигнул ей. — Но мне об том неведомо… Мать-старуха в Калинине живет, вот и все родственники… Одиночка я по натуре, все свое ношу с собой.
— Не устал?
— Вещей немного — носить легко. — Он бесшабашно улыбался. — А твой что же? Сбежал и адреса не оставил?
— Сама ушла… — Она вздохнула и погрустнела. — Пил как зюзя. Какой это мужик, когда керосинит без продыху? Так, одно название… — Она опять улыбнулась, посмотрев на Голдаева. — И давно ты в Кандыме?
— Скоро четыре года.
— А раньше где?
— В Набережных Челнах трудился, надоело, уехал. Была там женщина… тоже с ребенком…
— Любил ее?
— Не знаю… — Он пожал плечами.
— Раз уехал, значит, не любил, — решила она.
— Ишь ты, как просто у тебя.
— Не любил, не любил, — упрямо повторяла она и улыбалась, и волосы со лба откидывала.
— А ты своего любила? — обиделся Голдаев.
— Любила… — Она опять задумалась. — Потом он совсем другим стал. Был богатый, стал бедный. Не деньгами, нет, нет! — Она испугалась даже, что он неправильно поймет ее. — Он душой был богатый, а водка из него все вытравила… Переживала я ужасно, постарела лет на десять…
— На тебя глядя, этого не скажешь, — усмехнулся Голдаев.
— Да? — Она смутилась под его взглядом, рука невольно зашарила по груди, пытаясь застегнуть пуговички на шерстяной кофточке. Возникла неловкая пауза.
— Ладно, попили-поели, пора и честь знать. — Он решительно поднялся. — Очень приятно было познакомиться, мадам.
— Мне тоже… очень приятно… — И она поднялась. — Я тебе так благодарна, ты даже не представляешь.
— Пустяки. Приятную ночь провели вдвоем.
Она проводила его в прихожую. По дороге он споткнулся о какую-то коробку, раздался металлический звон.
— Тише, соседку разбудишь, — прошептала она за его спиной.
— Ты с соседями? — удивился он.
— Ага. Две комнаты у нее, две у меня, кухня общая.
— Как в инкубаторе, — усмехнулся Голдаев. — Все одинаково.
— Не все. У нее муж есть…
Она открыла дверь, и Голдаев вышел на лестничную площадку.
— Ну, привет. — Он улыбнулся и протянул руку, и вдруг обнял ее, и стал жадно целовать, и она сама потянулась к нему, будто все время только этого и ждала, и повторяла, закрыв глаза:
— Роберт… Роберт… Роберт…
…Он и сейчас отчетливо услышал ее задыхающийся голос, увидел ее всю, тревожную и ожидающую… Вот сейчас, когда вырывал из КрАЗа последние силы и ежигал последнее горючее. От напряжения судорога сводила лицо.
Целина стала глубже, и теперь снег захлестывал радиатор и с шипением поднимались клубы пара. Немного погодя они встали.
— Теперь все. — Голдаев выключил двигатель. — Теперь сели намертво.
Венька молчал. Снаружи завывала пурга, шуршала снегом по стенкам кабины, по ветровому стеклу, и вокруг — мертвая снежная пустыня.