Вагон спал вповалку. Не спали двое — Антипов и Маша. Они стояли у двери в тамбур, у открытого окна, совсем близко друг от друга, и разговаривали. Седой дедок с гармошкой во сне клонился набок и время от времени тыкался плешивой головой в бедро Антипову. Тот снова осторожно усаживал дедка в вертикальное положение.
— С моей работой, Маша, лучше в холостяках оставаться… — усмехался Антипов. — Я еще пацаном на гражданскую удрал… Потом вот в милицию определили. Сперва за бандитами гонялись, потом уголовщина, нэпманы всякие… Так вот жизнь и проходит… а вам сколько лет, Маша?
— Двадцать три…
— Мария… Красивое имя… — Антипов достал в темноте папироску, но прикуривать не стал, медлил, мял в пальцах. — А теперь вот на фронт меня и не пустили…
— Почему?
— Сухожилие перебито, хромаю… — вздохнул Антипов. — Попал в одну переделку с блатными, не повезло… Вот теперь еду в один городок, старшим оперуполномоченным откомандировали… Такие вот дела, Маша.
— В тылу тоже люди нужны… — как могла утешила его Маша.
— Нужны… — нахмурился Антипов и стал смотреть в ночную бездну.
— А вас как зовут? — чуть слышно спросила она.
— Что? — Он вскинул голову, отрываясь от своих мыслей. — Как зовут? Николаем зовут. Николай Андреич Антипов. Извините, забыл представиться.
— Дай закурить, служивый… — вдруг попросил проснувшийся дедок.
— Гляну, как там Игорек мой… — Маша стала пробираться к своему месту, где лежал спеленатый аккуратно, тщательно «упакованный» младенец.
Антипов дал деду папироску, зажег спичку. Тот закурил, закашлялся:
— Никак в толк не возьму: все служивые на фронт, а ты в другую сторону, отчего так?
— Много будешь знать, дед, плохо будешь спать.
— Понял… — Дед опять закашлялся. — Умному — намек, глупому — дубина…
Вернулась Маша, сказала с улыбкой:
— Спит…
— Спокойный он у вас.
— Ой, не говорите! Ночью бомбить стали, он на балконе спал, у Яшкиного деда. Там бомба в конце улицы рванула, все стекла повылетали. А он только глазищи открыл и ресницами хлопает.
Маша тихо рассмеялась.
— Яшка — это муж?
— Муж… — И Маше отчего-то сделалось неловко. — Пятнадцатого июля ушел. Мы только-только техникум закончили. Яшка лучший студент был, его сразу на инженерную должность взяли, комнату обещали дать… И сразу все поломалось.
— Братья, сестры есть?
— Брат тоже на фронт ушел, Витька. А сестру куда-то за Урал эвакуировали вместе с заводом.
За окном, еле видимые в темноте, мелькали приземистые кусты, одинокие деревья, иногда огоньки.
— Значит, совсем одна осталась?
— Почему? Мы с подругами из техникума как-нибудь устроимся.
— С грудным ребенком?
— В поезде много с грудными, я сама видела.
— Туго придется, Маша.
— В коллективе легче.
Керосиновый фонарь раскачивался под потолком, тускло освещая согнувшихся на лавках спящих людей.
— Утро скоро… Поспать бы немножко. — Маша виновато улыбнулась и стала пробираться на свое место, в душный полумрак.
Антипов долго смотрел ей вслед. Усмехнулся сам себе и над собой.
…К утру младенец заболел. Он исходил криком, сморщенное личико его покраснело, напряглось.
— Застудила ты его, Маша… — сказала Зина, когда младенца распеленали.
— А сыпь почему? — со страхом спросила Маша.
— Врачу бы показать, — неуверенно посоветовала Клава. — А вдруг скарлатина?
Пожилая женщина взяла ребенка на руки, деловито осмотрела:
— Никакой скарлатины. Ванночку нужно с отваром… Хорошо бы с крапивным, — сказала она.
— Растирания нужны… простудился он.
Ребенок надрывался от крика. В глазах у Маши стояли слезы.
— Сыпь какая-то непонятная, — опять сказала пожилая. — Неужели во всем поезде врача нет?
— Санитарный вагон утром отцепили…
— Да запеленайте вы его, сквозняки кругом.
И тут решительно влез Антипов. Сказал, будто приказал:
— Через полчаса Богуславск будет. Собирайся! Там и врача найдем и лекарство достанем. Где твои вещи?
Маша молчала, прижимая сына, и смотрела на Антипова растерянно. И подруги молчали — были страшно удивлены тем, что Антипов влез с таким предложением. Когда это они успели познакомиться так близко?
— Ну, что стоишь? — повысил голос Антипов. — Ребенок поправится и дальше поедешь. Где вещи?
— Под лавкой ее вещи, — сказала Клава.
Антипов сам полез под лавку, вытащил чемодан, эмалированный таз.
— Еще корзинка, — сказала Клава.
Антипов извлек на свет божий корзину, опять приказал:
— Пацана запеленай.
— Маш, ты что, серьезно? — спросила Зина.
— Серьезно, серьезно, — ответил за Машу Антипов.
— Шутки шутить некогда. Не бойтесь — не пропадет ваша Маша. Я ее к вам с охраной пришлю. — Он посмотрел на часы. — Давай, Маша, пошевеливайся.
А Маша повиновалась его строгому, напористому голосу.
— Куда вам писать-то? Товарищ? — осторожно спросила Клава. — В случае чего…
— В случае чего, пишите: Богуславск, городское управление НКВД, капитану Антипову Н. А. Запомнили?
— Я запишу, так лучше будет, — сказала Зина.
— Запишите, если вам от этого легче будет, — усмехнулся Антипов.
— Отчаянная ты, Маш, кидаешься, как в прорубь, — покачала головой Зина.
— Че ты вякаешь под руку? — вступилась Клава. — Куда она с больным ребенком поедет? А если хуже станет? Товарищу капитану спасибо сказать надо.
— Не за что, — отозвался Антипов, вытаскивая вещи Маши в тамбур.
…В Богуславске поезд эвакуированных стоял не больше пяти минут. За это время Антипов успел сгрузить вещи Маши, помог ей спуститься на перрон — пыльный деревянный настил. Ребенок продолжал надрываться от плача. Поезд тронулся, подруги из тамбура махали руками, что-то кричали, в другие вагоны торопливо садились попутчики.
Уже издалека хрипло и радостно прокричал паровоз, будто снова поздравлял Машу с удачей в жизни. Прогрохотали вагоны и теплушки, и на станцию навалилась дремучая тишина, до звона в ушах.
Солнце разъяренно палило степь, в глубине которой виднелись юрты и какие-то глинобитные строения. На деревянном двухэтажном здании станции висела облупившаяся вывеска: «Богуславскъ». Твердый знак был затерт, но все же проглядывался. Рядом — водокачка, приземистый длинный пакгауз, общественная уборная, небольшой скверик, огороженный решетчатой деревянной оградкой. У входа стояли гипсовые пионеры — барабанщик и горнист.
Сразу за станцией начинался город — пыльные, заросшие репейником, крапивой и полынью улицы, дома на расстоянии друг от друга, глинобитные дувалы. Где-то далеко угадывался центр — дома в два и три этажа, пирамидальные тополя, длинные черные трубы завода.
А с другой стороны станции совсем близко видно было небольшое кладбище — крашеные оградки, могилы, кресты…
Горотдел представлял из себя небольшой старый железнодорожный клуб, наскоро переоборудованный для нужд милиции. У дверей — деревянный барьер, за ним — дежурный. Около невысокой, в полметра, сценой, отгороженной старым линялым занавесом, неуклюже тыкал пальцем в машинку невысокий коренастый парень с обветренным красным лицом. Со злостью выдернув из машинки лист, парень поднялся по приступочку на сцену, отодвинул край занавеса:
— Разрешите, товарищ начальник?
Керим Кадыркулов, начальник городского и районного НКВД, был плечистым, тонким в талии, с ^красивым смуглым лицом. Когда улыбался, горячие черные глаза превращались в лукавые щелки. На линялой, выгоревшей гимнастерке алел орден Боевого Красного Знамени. В управлении НКВД, в комнате с грязными темными от времени обоями, с обшарпанным столом и железным сейфом в углу, Керим и Антипов пили чай.
— Ошибок много, Нефедов, не пойдет, — Керим вернул листок досадно крякнувшему парню.
Маша тихонько сидела в углу, прислушиваясь к разговору.
— Эвакуированных много — прибывает — не знаем, куда селить. Жителей уплотняем, бараки строим — все равно мало. Едут и едут… Ай, Николай, Николай, как много не виделись, а? Целая жизнь прошла…
— От войны до войны… — усмехнулся Антипов. — Женат или как?
— Ох, нет! Не могу жениться, понимаешь. Некогда! — Керим опять засмеялся, но глаза были грустными. — Понимаешь, очень много работы. Хотел на фронт — не пустили. Легкие мучают… — Будто в подтверждение своих слов, он закашлялся, платком утер кровь с губы. — Помнишь, меня под Бугуймаком ранили? Весной, в девятнадцатом?
— Ну?
— А через два года пошло-поехало… Теперь вот — кровь…
— Лечиться надо, Керим, — с тревогой сказал Антипов.
— Врачи говорят, в Крым ехать надо, — махнул рукой Керим. — Какой Крым — там теперь немцы, с ума сошли… Эта девушка твоя жена, Николай?
Маша, покачивавшая на руках ребенка, подняла голову, собираясь что-то сказать.
— Нет… — Антипов смутился. — В поезде познакомились. Ребенок у нее заболел… С работой бы ей помочь, с жильем… Что тут за дела, Керим?
— Есть уклонившиеся от армии, есть бандиты, есть беспризорники, спекулянты тоже есть… Шпана всякая… — нахмурившись, перечислял Керим. — Хватает работы, Николай… — Он откинулся на спинку венского скрипучего стула, долгим взглядом посмотрел на Антипова.
— Попутчице моей поможешь? — спросил Антипов.
— А муж ваш где, Маша? — спросил Керим.
— Командир Красной Армии… на фронте… — ответила Маша.
— Товарищ начальник, — снова заглянул парень, сидевший за машинкой, — пятый раз страницу перепечатываю… Ну не дается мне эта аппаратура…
Керим посмотрел на Машу:
— На машинке печатать сможете?
Маша растерянно кивнула.
— Ну, вот и решили вопрос с трудоустройством, — улыбнулся Антипов.
— С гуся вода, а с Игоречка нашего худоба, — приговаривала тетя Даша, высокая, моложавая женщина с полными красивыми руками.
Она поливала маленького Игоречка отваром из ковша. Он лежал в тазу, и Маша держала его. Мальчик улыбался и тянул к матери ручки.
В комнате было жарко, от пара запотело окно, на раскаленной буржуйке стояла большая бадья с горячей водой.