В комнату вошли девочки — Люся и Лена, дочки тети Даши. Каждая несла по охапке колотых поленьев.
— Ну вот, к утру пропотеет — здоровей здорового будет. — Тетя Даша хлопнула Игорька по спинке. — Ишь, красавец какой писаный! И внутри чистенький и снаружи, не то что мы, грешные… Давай заворачивай…
— А вы много грешили, тетя Даша? — весело спросила Маша, заворачивая сына в простыню.
— А кто не грешит, тех в святые записывают, — усмехнувшись, сказала тетя Даша и, приоткрыв дверцу, подложила в топку полено.
Она вдруг задумалась, глядя на огонь. Отблески пламени играли на ее худом, еще сохранившем красоту молодости лице.
— А теперь уж не до любви. Война. Твой-то пишет?
— Последнее перед самым отъездом получила.
— Почитала бы… — вдруг попросила тетя Даша. — От своего что-то долго ничего нету, так хоть от чужого послушать… Или нельзя?
В коридор барака вошел Витька, сын тети Даши, паренек лет четырнадцати… Стащил в коридоре с себя грязную телогрейку и, подойдя к двери, услышал из комнаты негромкий, взволнованный голос Маши:
— «Извини, что редко пишу. Я всегда писал тебе после боя. А вот сегодня решил написать перед боем. Вот лежит передо мной твое фото… — продолжала Маша, — твои глаза как живые… Мне кажется, они всюду сопровождают меня…»
Витька осторожно открыл дверь и замер на пороге. Маша сидела у стола, поближе к лампе, и читала письмо. Напротив сидела мать, к ней жались сестренки — Люська и Ленка.
— «Будущее для меня — это ты, Маша, это наш подрастающий сын, это наша Родина. Может так случиться, что письмо придет к тебе, а меня уже не будет в живых. Через два часа пойдем в атаку… И если так случится, будь счастлива без меня, будь такой же веселой и красивой, какой я знал тебя всегда…»
Тетя Даша всхлипнула, подняла глаза, увидела сына:
— Здравствуй, сынок. А это соседка наша новая. Сейчас картошку есть будем.
…Голубятня была построена недалеко от барака, на взгорке в конце улицы. Доски, куски жести и железа, кирпич — все пошло в дело, и голубятня получилась на славу — прочная, просторная.
Холодное утреннее солнце только взошло, а он уже торчал на верхотуре своей голубятни, в засаленной телогрейке и латаных, не по росту, штанах, размахивал шестом с тряпкой на конце и пронзительно, по-разбойничьи свистел.
Стая турманов, чернышей, белых почтовых уходила в синеву, рассыпалась в стороны.
Маша, выйдя из барака, прищурившись, невольно улыбалась, глядя на голубей, на ошалевшего от счастья Витьку. И паренек, заметив Машу, переставая махать шестом и свистеть, смотрел вниз:
— Привет, Маша!
— Привет от старых штиблет! — усмехнулась Маша.
Витька вдруг запел, лихо отбивая чечетку по крыше голубятни:
— «Наконец-то понемногу начал разживаться!
Продал дом, купил ворота, буду запираться!»
Маша рассмеялась, помахала Витьке рукой. А тот залился новой частушкой:
— «Ребятё вы, ребятё, вы кого целуетё?
Поглядите хорошенько — ить она совсем дитё!»
Маша снова рассмеялась.
Из барака вышел Антипов, и Витькино лицо тут же сделалось серьезным, даже злым. Он сдержанно поздоровался:
— Привет. Моя милиция меня бережет!
— На работу опоздаешь, — сказал Антипов.
— Никогда не опаздывал! — отрезал Витька и задрал голову к небу, засвистел.
Голуби ходили вблизи от солнца кругами.
А внизу, у голубятни, уж переминались с ноги на ногу, тоже задрав головы к небу, человек девять мал-мала, от семи до двенадцати. Холодно, и ребятишки одеты плохо, в ношеное и латаное, но стоят, смотрят завороженно, и глаза полны восторга.
— Игорька с кем оставили? — спрашивал Антипов, когда они шли узкой улицей.
Впереди и сзади тоже шли люди, шли густо, парами и поодиночке, еще сонные, с землистыми, осунувшимися лицами. Кто-то дожевывал на ходу ломоть черного хлеба, посыпанный крупной солью, кто-то докуривал натощак утреннюю папиросу.
— Тетя Даша обещала присмотреть, ей в ночную на завод, — сказала Маша.
А люди все выходили из длинного барака, зябко ежились, встряхивались, смотрели на голубей в небе, на обалдуя Витьку, усмехались и непременно что-нибудь говорили, шутку отпускали или же просто здоровались, и непонятно почему, но настроение у людей хоть чуточку поднималось. Вдали светился, грохотал и дымился завод.
— Эге-ге-ге-ей! — самозабвенно орал Витька и размахивал шестом.
— …Ты грамотный? Ты это читал? Что это? — спрашивал по-казахски Керим молодого бритоголового парня, сидевшего на стуле напротив.
— Это повестка на войну. Отец сказал, что нас это не касается, — по-казахски отвечал парень.
— Ты в школу ходил, Олжас?
— Только три зимы ходил. Потом овец пасти надо было.
— Ты знаешь, что сейчас война? — терпеливо спрашивал Керим.
— Знаю, отец сказал, что нужно пасти табуны и отары. Нужно работать, а война скоро кончится, — неторопливо отвечал парень.
Антипов стоял к ним спиной, курил и смотрел в окно.
Маша стучала в своем закуточке на машинке.
— Ты в армию пойдешь?
— Отец сказал…
— Ты что, отца боишься?
Парень молча опустил голову.
Антипов выбросил окурок в форточку, резко повернулся.
— Ты же взрослый мужчина, тебе девятнадцать лет. — Керим говорил негромко, но настойчиво и веско. — Всю жизнь отца бояться будешь? А Советскую власть кто будет защищать? Родину?
Зазвонил телефон, и Антипов взял трубку:
— Оперотдел НКВД.
— Антипов, ты? — спросил мужской голос. — Крылов говорит. Из лагеря 1892/081 бежали шестеро. Все рецидивисты, с большими сроками, будьте начеку — могут начаться неприятности. Приметы бежавших и фотографии я отправил с нарочным.
— Понял. Спасибо, товарищ Крылов. Будем принимать меры.
— Будь здоров, Антипов. Кадыркулову привет.
— Нефедов, — крикнул Антипов, кладя трубку.
— Я, — отозвался Нефедов из-за барьера. Он дежурил сегодня.
— Прибудет нарочный — почту ко мне.
— Понял.
— Я пойду воевать, начальник. — Парень поднял голову, твердо посмотрел на Керима. — Только пошли меня сразу, чтобы отец не знал, — теперь он говорил по-русски.
— Хорошо, я тебе верю. — Керим написал записку, протянул парню. — Пойдешь в общежитие. Возле базара, знаешь?
— Знаю.
— Там переночуешь. А завтра уйдешь в армию.
— Хорошо, начальник. — Парень взял записку. — Спасибо. Я сделаю все, как ты сказал. Верь мне, пожалуйста.
— Я верю, — улыбнулся неожиданно Керим. — Верю, что ты будешь хорошим солдатом и прославишь наш народ. Будь здоров, Олжас. — Он встал и пожал парню руку.
Когда парень вышел, Антипов спросил:
— Кто его отец?
— Бывший бай. Из бедных. Знаешь, у нас и такие были. Они живут в пятидесяти километрах от города. Уважаемый человек. Всех своих овец сдал в колхоз, а в колхозе работать некому. К тому же единственный сын, наследник рода…
— Он закон нарушает! Из сына дезертира сделал! — повысил голос Антипов.
— Ты пойми, сын у него единственный. Надежда целого рода. Старик не понимает, что нарушает законы.
— Бывший бай? Не понимает? — усмехнулся Антипов. — Видал я таких, они все понимают.
— Советским законам двадцать пять лет, а обычаям — сотни. Нужно объяснить, чтобы люди поняли…
— Время не то, чтобы объяснять! На фронт идти уговариваем! А ты добреньким хочешь быть? Только не забывай, какая у тебя работа, Керим.
— Я об этом всегда помню, — тихо ответил Керим.
Антипов промолчал, только обжег Керима яростным взглядом и вышел, со злостью задернув за собой занавес.
…У барака собралась толпа, и в центре ее — ревущая на разные голоса семья: женщина лет сорока, двое мальчишек-подростков и карапуз лет пяти. Все были полураздеты и чуть ли не босиком, а на улице холод и дождь.
— О-о, лихо окаянное! — выла и причитала женщина, — самогонки нажрался и давай в нас палить! О-ой, помогите, люди добрые! На мороз выгнал!
Поеживаясь от холода, люди с опаской поглядывали на окно, светившееся справа.
К женщине протиснулась тетя Даша, мать Витьки:
— Ладно выть-то, пошли, у нас переночуете. К утр он проспится, не впервой…
Кто-то вынес кожушок и телогрейку, накинули на плечи мальчишкам, впихнули в сапоги карапуза, замотали в большую шаль. Подошла Маша, послушала причитания, сказала:
— Я сейчас попробую с ним поговорить.
— Не ходи, — вцепилась ей в руку тетя Даша. — Он чумовой — застрелит и фамилии не спросит.
— Сколько ж такое терпеть можно? — возмутилась Маша.
— Ничего, — спокойно ответила тетя Даша. — К утру хороший будет.
— Как же, буде-ет! — простонала женщина. — У него самогонки этой литра три — пока всю не сожрет, не уймется! О-о, царица небесная, что ж за наказанье такое!
И в это время появился Антипов, кивком поздоровался с Машей. Женщина, увидев его, запричитала громче:
— Тут после работы едва живая, а он, паразит, изгаляется! Гражданин начальник, хоть вы пособите. Найдите управу на изверга!
— Как его зовут? — спросил Антипов.
— Егором! Егор Тимофеич! — завывала женщина. --- Когда тверезый — ласковый, смирный! Как зелья хлебнет проклятого, так всей семьей из дома бегим! Убить грозится!
— Контуженный он, — озабоченно пояснила тетя Даша. — Второй месяц как с фронта пришел.
— Какое окно? — опять спросил Антипов, жуя мундштук потухшей папиросы.
— А вон, третье от тополя… Поет, слышите? — ответила тетя Даша.
Рядом с бараком рос старый тополь, и из окна, справа от него, доносился хриплый, мрачный голос:
— «Он был батальонный разведчик,
Она — генеральская дочь,
Он был за Россию ответчик,
Она прогнала его прочь…»
Антипов выплюнул окурок, крикнул, подходя ближе к окну:
— Эй, ты, разведчик, кончай дурака валять!
Песня смолкла, и тут же грохнул выстрел. Посыпались стекла. Антипов присел на корточки.