— Здесь, здесь! — весело отозвалась Маша, опуская голубя на настил, устланный соломой.
— Моя милиция меня бережет! — саркастически усмехнулся Витька. — Бесплатный конвой.
— И тебя бережет, — смутившись, виновато улыбнулась Маша, выбираясь из голубятни.
…Детские руки, грязные, в ссадинах, вставили заготовку в патрон…
…Другие руки, перепачканные машинным маслом, подвели резец…
…Еще чьи-то руки, натруженные, с узловатыми пальцами, включили станок…
…Закрутилась заготовка…
…Другая…
…Поползла стружка…
Витька закончил обтачивать болванку, ослабил зажимы и щипцами выхватил болванку, швырнул ее в деревянный ящик, стоявший рядом со станком.
Завода как такового, собственно говоря, еще не было. Был фундамент да стены, которые только начали возводить. Станки стояли внутри стройплощадки, под открытым небом. Высоко в воздухе висел плакат: «Все, что нужно фронту, — сделаем!»
Рядами стояли станки, и на них работали пожилые мужчины, женщины и подростки. Женщин было большинство, но пожилых и подростков тоже много. Для низко״ рослых у станков подстраивались ящички.
Витька огляделся по сторонам, пронзительно свистнул и подмигнул такому же пареньку, стоящему через несколько станков от него, потом рукавом телогрейки утер чумазое лицо и вставил новую заготовку, включил станок. Туго скручивалась, лопалась, стреляя в стороны, стружка.
Витька смотрел на вращающийся со страшной скоростью диск с зажатой в нем заготовкой, на кончик резца, снимающий раз за разом тонкую стружку, а перед глазами вставала совсем другая картина.
…Будто стоят они с Машей на верхотуре голубятни и смотрят в небо, где кругами ходят пары голубей… совсем близко от солнца. И стоит весна… И вдруг…
…Они сами оказались высоко в небе… в роскошной черной машине плыли под облаками, а под ними лежала прекрасная Москва, и Маша стояла рядом с ним в белом платье, и газовый прозрачный шарф развевался за ней. Она смеялась, показывая ослепительные зубы, и протягивала руки вперед. И счастливый Витька стоял рядом с ней. А вокруг парами ходили голуби, кувыркались в солнечной синеве… И Маша была совсем как Любовь Орлова в фильме «Светлый путь».
— Выключай, паршивец, запорешь! — раздался над самым ухом громкий крик мастера Сан Саныча.
И в следующую секунду Витька получил крепкую затрещину, вернувшую его к реальной жизни.
— Сукин ты сын, куда смотришь, а? Об чем думаешь? Резец запорол! — ругался мастер, отпихнув Витьку от станка.
Витька растерянно молчал, опустив голову. Мастер еще ругнулся раза два, обозвав Витьку «анчуткой» и «орясиной», потом внимательно посмотрел на него:
— Устал?
— Есть немного… — пробурчал Витька.
— Ну, поди в курилку, передохни. Я за тебя постою пяток минут…
Витька, понурившись, побрел из цеха, а старый мастер встал к его станку…
…Вечером Антипов и Маша вместе возвращались домой. Улицы пустынны, в редких домах светили огни, и небо было глухо-черным. Снежный ветер тонко свистел и завывал.
На противоположном берегу реки в зареве огней был виден завод. Оттуда доносились тяжелые удары парового молота, лязг, грохот железа. Ярко вспыхивали огни электросварки.
— В степи буран идет, — говорил Антипов. — Тут бураны знаешь какие? По две недели без передыху.
Маша вдруг остановилась. Остановился и Антипов.
— Что?
— Почудилось… Будто идут за нами…
Антипов два раза оглянулся. Улица была пустынна.
— Деревья, наверное, скрипят, — улыбнулась Маша. — Нервы шалят, Николай Андреич. Валерьянку пить надо.
— Валерьянка от сердца, — ответил Антипов.
— Нервы успокаивает… Яшкин дед всю жизнь эту валерьянку глушит. Такой спокойный старикан. — Маша засмеялась. — Жена его померла в сороковом, зимой. Так он сказал: «Пожила хорошо, пора и честь знать». — Маша опять засмеялась.
Улица кончилась у железнодорожного моста, где тускло светил фонарь. Дальше начинался овраг, через него узкая утоптанная тропинка вела к баракам.
Когда они ступили на мост, Маша зябко поежилась, пробормотала:
— А тут страшно… по-моему, кто-то за нами идет…
Маша испуганно прильнула к нему, замерла. Совсем близко он видел ее распахнутые, черные и блестящие в темноте глаза.
— Вам кажется… — сказал он.
— Нет, нет, я хорошо слышала, — так же шепотом ответила Маша.
Но было тихо, только гудел и подвывал ветер. Она была нестерпимо близко, и Антипов обнял ее крепче, и его губы потянулись к ее губам… Но Маша мягко высвободилась, сказала:
— Следит кто-то…
За ними действительно следили. Витька Парадников шел по пятам, а теперь стоял, спрятавшись за грудой деревянных ящиков и какого-то хлама, смотрел, как Антипов обнимал Машу, и дул на озябшие руки.
Антипов двинулся вперед, и Витька шагнул следом. Доска предательски взвизгнула у него под валенком.
Антипов тут же метнулся назад и прямо налетел на Витьку, едва не сшиб его с ног.
— Ох ты, ччерт… — Правая рука Антипова уже наполовину вытянула пистолет из кобуры. — Это ты?
— Ну, я… — Витька смотрел в сторону, подняв плечи и втянув голову в облезлый меховой воротник пальто.
— Следишь за нами? И не стыдно, а?
— Ничего не слежу… Я с работы иду…
— Нет, следишь. Я давно твои шаги сзади слышал…
— Больно надо… — криво усмехнулся Витька.
— Мужик называется, эх, ты… — И Антипов резко натянул Витьке кепку на нос и быстро зашагал вперед. — Смотри, а то шею намылю!
Он сказал шутливо, а Витька ответил всерьез и свирепо:
— Сами смотрите! Еще посмотрим кто кого, понял?
— Что ты сказал? — Антипов круто развернулся. — Ну-ка, повтори.
— Что слышал. Мы тоже грозить умеем, понял?
— Коля, куда вы пропали? — послышался голос Маши.
— У нее мужик на фронте, а ты…
— «Вы» мне говори, «вы»! — сдерживая внезапную ярость, проговорил Антипов, и ему даже стало жарко. — Это не твоего ума дело, пацан, понял?
— А ты меня на «понял» не бери, понял? — вскинул голову Витька. — Я тебя не боюсь!
— Николай, где вы? — уже с тревогой позвала Маша.
— Иду, Маша, иду… спички потерял, едва нашел! — Антипов со значением глянул на Витьку и быстро пошел из-под моста.
— Козел хромой… — презрительно процедил вслед Витька и сплюнул.
Вдали грохотал, светился завод.
…Обледенелая белая горка спускалась к самому берегу реки, и ребятишки с криком и визгом катались с этой горки по укатанной полосе, вылетая далеко на речной лед. На санках, на кусках жести и фанеры, а то и на собственном заду.
Четверо всадников замерли на высоком берегу, наблюдая, как резвятся ребятишки: Антипов, Керим и неудавшийся оперативник-«машинистка» из горотдела. Вместе с детьми катались с горки, носились вокруг и азартно лаяли две лохматые, ошалевшие от счастья собаки. Санки часто опрокидывались, и под горой образовывалась кучамала.
Сверху летели новые, с визгом врезались в кучу. И собаки катились по ледяной дорожке, оказываясь в гуще мальчишеских тел, но успевали раньше всех выбраться и прыгали вокруг с оглушительным лаем, зубами хватая детишек за пальто и шубейки, стараясь оттащить в сторону, и весь этот живой ком шевелился, хохотал и лаял.
Керим взглянул на Антипова, затем огрел камчой коня.
Они скакали снежной дорогой в степи, прочь от города. Антипов с Керимом, сами того не замечая, то и дело работали камчой, стараясь обогнать друг друга.
Юрты стояли в степи кругом, за ними виднелись загоны для скота, но самих овец не было, только черная истоптанная земля.
На улице в большом казане варился бешбармак, и пожилая казашка ковшом на длинной ручке помешивала мясо и рис, иногда осторожно пробовала на вкус. Вокруг толпились голодные ребятишки, жадно смотрели на казан, трепетно втягивали ноздрями пахучий, вкусный дым. Тут же сидело несколько собак, тоже терпеливо дожидались…
На кошмах в юрте сидели Антипов, Керим и четверо седобородых аксакалов. Они то и дело бросали на Машу изучающие взгляды. Шел неторопливый разговор.
— Когда кончится война? — спросил один из аксакалов.
— Не знаю. Враг силен, и воевать придется долго, — по-казахски ответил Керим.
— Переводи, Нефедов! — тихо попросил Антипов приехавшего с ними оперативника.
— Из аула ушли все молодые мужчины, — заговорил третий. — Мальчишки и старики пасут овец… Плохо, очень плохо…
— Сейчас всем трудно, — нахмурился Керим. — Все народы нашей страны напрягают силы. Когда победим фашистов — будет счастливая жизнь.
— Всегда так говорят, когда идет война, — горестно вздохнул первый аксакал. — Я живу очень долго, а до сих пор не знал, что такое счастливая жизнь…
— В райкоме партии мне сказали, что ваш колхоз опять не выполнил план по мясу, — жестко сказал Керим, и глаза его превратились в щелки. — Мне стыдно за тебя.
Аксакалы испуганно заморгали и разом заговорили:
— Ты стал большим начальником, Керим, и забыл, какой это тяжелый труд — пасти овец!
— Опять не хватило кормов и опять был падеж. Как тут выполнить план?
— Мы стараемся изо всех сил. Сами едим впроголодь — все отдаем.
В это время пожилая женщина внесла на большом блюде дымящийся бешбармак, поставила в центр кошмы. Старики разом замолчали, голодные взгляды устремились на мясо.
— Впроголодь живете? — спросил зло Керим. — Все отдаете? А это что?
— Как тебе не стыдно, Керим? — испугался старик. — Мы встречаем тебя и твоего друга как дорогих гостей…
— Он зарезал своего последнего барана, — чуть ли не со страхом сказал второй аксакал. — Разве можно не угостить больших начальников бешбармаком?
— Аллах и так посылает нам каждый день тяжкие испытания…
— Оставьте вы своего аллаха. — Керим резко встал. — Испытания он посылает всем. Мяса нужно сдать столько, сколько требуется по плану. Прости, но по-другому нельзя. Если колхоз не выполнит план, я буду разговаривать с тобой как… с врагом народа. По закону военного времени. Ты знаешь, что это такое, — сурово отчеканил Керим. — А этот бешбармак отдайте детям. — И Керим вышел из юрты, ни с кем не попрощавшись.