— Да есть одно такое место, — весело ухмыляется Соломин.
Инга ест хлеб. Они лежат рядом, молчат.
— Витя, — говорит Инга. — Давай поженимся, а? Пойдем к Локоткову, скажем, чтоб расписал…
— Ни к чему это, — улыбнулся Соломин. — Ты после войны обратно в Ленинград уедешь… Я на трактор сяду… Разные мы с тобой люди, разве я не понимаю… Да и бабник я к тому же…
Инга приподнимается на локте и насмешливо смотрит на Соломина.
— Ба-абник, — тянет она с улыбкой. — А целоваться не умеешь. Разве так целуются? Хочешь научу?
Ее губы осторожно прикоснулись к губам Соломина. Они целуются. Камера отъезжает от них. Прямо над их головами висят грабли, косы и автомат.
— Красивая ты, Инга, — шепчет Соломин. — Образованная, умная.
Инга тихо смеется, спрашивает счастливым голосом:
— Ну и что, ну и что?
Внизу скрипит дверь, шуршат шаги. И голос Птухи зовет:
— Соломин!
Соломин молчит. Внизу начинает скрипеть лесенка, и снова голос Птухи:
— Витька, ты тута?
— Тута, тута, — огрызается Соломин. — Чего надо?
— Локотков требует, — виновато говорит снизу Птуха.
По сухой каменистой дороге не быстро идет немецкий танк. Перед ним бежит длинная колонна людей в гимнастерках. Не слышно шарканья сапог и лязга гусениц. Только пронзительный звук, незатихающий, похожий на звук автоматической пилы, когда она пилит бревно.
Колышется тупое рыло танка.
Плывут дорожки блестящих широких гусениц.
Ствол танка раскачивается над головами людей.
Нависает над их спинами, грозя вот-вот раздавить.
Бежит Лазарев. Он уже не может больше бежать. Пот застилает глаза. Он начинает отставать. Люди обгоняют его.
Перед Лазаревым мокрые от пота гимнастерки, стриженые затылки, худые грязные шеи.
Лазарев оглядывается, с ужасом видит… все ближе и ближе нависающее брюхо и сверкающие гусеницы танка.
Гусеницы надвигаются, растут, закрывают небо.
— Вставай… Эй, ты, вставай!
На лице спящего Лазарева вспыхивает яркий свет электрического фонаря. Лазарев спит на нарах, положив под голову сложенную шинель. Он с трудом открывает заспанные глаза и сразу закрывает ладонью от света.
Теперь в неярком свете догорающей печки, сделанной из железной бочки, виден Соломин с фонарем. Его хмурое лицо и колючие глаза. Автомат на плече.
— Пошли, — говорит Соломин.
— Куда? — хрипло спрашивает Лазарев.
— Куда надо… — угрюмо отвечает Соломин.
Слышно, как кто-то стонет, кто-то надсадно кашляет во сне.
Лазарев поднимается, торопливо наматывает портянки, натягивает сапоги. И снова смотрит в глаза Соломину:
— Куда идти-то?
На пустой дороге змеится поземка. Всходит солнце, бледное от мороза. В стороне от дороги, укрывшись от ветра за холмиком, притулились, зарывшись в снег, Ерофеич и Соломин. Чуть в стороне — Лазарев. Он молчит, смотрит прямо перед собой. Соломин косится на Лазарева.
— Ты откуда родом? — спрашивает он.
— Что? — очнулся от своих раздумий Лазарев.
— Родом, говорю, откуда?
— Ленинградец я, коренной.
— Значит, с нашей переводчицей земляки будете, — усмехается Соломин. — А работал кем?
— Таксист я. Людей возил…
Больше спрашивать нечего. Соломин замолкает. И тогда становится слышен далекий звук мотора.
— Ну вот, — медленно говорит Соломин. — Значит, выходишь и голосуешь…
— Знаю, — перебивает его Лазарев.
— Тогда давай.
Соломин берет со снега автомат. Протягивает его Лазареву. Тот встает, закидывает автомат, идет к дороге.
— Эй! — зовет его вслед Соломин.
Лазарев останавливается.
— Если что, учти… стреляем сразу. Так что не вздумай…
— Не вздумаю. — Лазарев поворачивается, идет к дороге.
На дороге появляется мотоцикл с коляской. Лазарев выходит на обочину, поднимает руку, голосует. Мотоцикл приближается. Теперь видно, что в нем сидят двое немецких автоматчиков, покрытых инеем, закутанных с ног до головы. Даже лица замотаны обледенелыми шарфами. На коляске установлен пулемет.
Немец, который сидит в коляске, вытаскивает руки из рукавов. Кладет их на турель пулемета.
Лазарев начинает идти к немцам, щурясь от ветра.
Немцы ждут. Тот, кто сидит в коляске, по-прежнему держит руки на турели пулемета. Другой что-то громко кричит Лазареву.
Лазарев в ответ машет рукой, продолжает идти к мотоциклу.
С холмика, за которым лежат Соломин и Ерофеич, видна дорога, мотоцикл и Лазарев, который идет к мотоциклу.
— Зря это, — Ерофеич поворачивает голову к Соломину. — Ей-богу, зря. Убить его могут.
— Соловья баснями не кормят. — Соломин рукавом счищает снег с пулеметного диска. — Пусть на деле покажет.
Лазарев по-прежнему идет к мотоциклу. Кажется, он никогда не пройдет эти метры.
С точки зрения Лазарева приближается мотоцикл, немцы, дуло пулемета. Немцы внимательно следят за Лазаревым. Тот, который сидит в люльке, снова что-то нетерпеливо кричит.
Лазарев машет рукой и бежит. Потом выхватывает из-за пазухи пистолет и стреляет два раза.
Пуля попадает в того, который сидит у пулемета. Немец обмяк. Его голова беспомощно сваливается набок. А тот, что сидел в седле, падает на дорогу, срывает автомат, дает очередь и скатывается в придорожную канаву.
Лазарев скатывается в противоположную канаву.
Немец из своей канавы дает длинную очередь по обочине канавы, в которую скатился Лазарев.
Пули сбивают фонтанчики снега по обочине дороги.
С холма, на котором сидят Соломин и Ерофеич, отчетливо видна канава, из которой стреляет немец, и сам немец, ведущий огонь. Ерофеич поднимает автомат. Соломин рукой прижимает ствол автомата к снегу.
— Спокойно, дядя Ерофей, — холодно говорит Соломин. — Пусть он сам с ним управится.
— Зря это. Ей-богу, зря, — опять повторяет Ерофеич.
Лазарев пытается подняться, но автоматная очередь бьет по обочине. Тогда Лазарев сползает вниз по канаве, сует в рот иззябшие пальцы.
Пусто на дороге. Посреди двух обочин стоит мотоцикл с убитым немцем в коляске. Мотор тихо работает.
Немец в своей канаве судорожно меняет рожок автомата. Потом высовывается и, непрерывно стреляя по обочине, за которой скрывается Лазарев, идет к мотоциклу. Он перестает стрелять только в момент, когда садится в седло. Лазарев поднимается из своей канавы, дает очередь. Немец медленно валится. Лазарев выходит на дорогу, бредет к мотоциклу. Тяжело опускается на седло. Механически выключает двигатель. В наступившей тишине становится слышно, как…
…Из пробитого пулями бензобака бензин струей течет на дорогу, рассыпается брызгами у лица мертвого немца.
Похрустывая валенками по снегу, идут Соломин и Ерофеич. Выходят на дорогу, подходят к сидящему на мотоцикле Лазареву.
— Немец-то к вам ближе был, — устало поднимает голову Лазарев. — Чего не стреляли?
— Ну-ка, помоги… — говорит вместо ответа Соломин.
Вдвоем они поднимают убитого немца, лицом вниз кладут его на седло мотоцикла. Ерофеич быстро и четко прилаживает к мотоциклу мину. Привязывает шнурок от запала к ремню немца.
Лазарев и Соломин наблюдают за работой Ерофеича.
— А ты, поди, опять напугался, — спрашивает с привычной улыбкой Соломин Лазарева. — Ты всегда такой пужливый?
— А ты храбрый?
— Ну, храбрый не храбрый, а в плен к фрицам не попадал, — с вызовом говорит Соломин.
— Война не завтра кончается, — устало отвечает Лазарев.
— Она и началась не вчера.
— Готово, — говорит Ерофеич. — Сработает, как в аптеке…
Ерофеич идет к обочине. Соломин и Лазарев поднимают оружие. Идут за ним.
— Ну, гансики, — весело говорит Соломин. — Прошу к нашему шалашу.
На бревенчатой стене висит черная эсэсовская фуражка с черепом. Шинель аккуратно повешена на распялку. Внизу на доске — деревенский утюг, солдатская кружка с водой.
— Инспекционспостенконтролле, — твердит мужской голос.
— Контролле. Короткое «о», — поправляет женский голос. — Теперь вы…
Руки сапожным шилом делают на груди черного эсэсовского мундира аккуратную дырочку, прилаживают к нему немецкий железный крест. Это Локотков. Он работает в углу землянки, слушает одну и ту же бесконечно повторяющуюся немецкую фразу, морщится.
— Ни к чертям. не годится, — неожиданно говорит он и встает. — Ну какие это гитлеровские людоеды? Срамота.
Теперь открывается вся землянка. На лавках сидят двое. Один в полной эсэсовской форме. Другой в кубанке, черных брюках и нательной рубахе, без сапог. За столом восседает Инга.
— Он говорит вполне сносно, — обижается Инга.
— Я немецкий знаю с детства, — говорит высокий. — У нас, в Эстонии…
— Погоди ты с Эстонией, — перебивает его Локотков. — Ну как ты говоришь?! Никакого звериного блеску в глазах… Ты свирепость изображай, друг-товарищ. Василий, ну-ка, давай ты. — Он поворачивается ко второму Партизану.
Василий выпрямляется, произносит с ужасающим акцентом.
— Инспекционспостенконтролле.
— Видал? — упавшим голосом говорит Локотков эстонцу.
Инга сидит, обхватив голову руками, потом устало произносит:
— Господи, если он только откроет рот… Вы уж лучше занимайтесь своими делами… Иван Егорыч.
— Да, брат… Выговор у тебя того… — смущенно соглашается Локотков.
— В школе пятерка была, — обижается Василий.
— Нет уж, ты, брат… того… Ты там рта не разевай. Твое дело — паровоз…
— Я сейчас среди друзей. Я очень хорошо поел, и у меня не получается свирепость, — начинает оправдываться эстонец. — Вот когда я увижу фашистов… О, тогда все будет хорошо…
— Иван Егорыч, — обращается Василий к Локоткову. — А кто еще с нами пойдет?
— Не лезь поперек батька в пекло, — бурчит Локотков. — Узнаешь.
— Прошу вас, — говорит Инга эстонцу. — Инспекционспостенконтролле.
Эстонец повторяет.
— Еще раз, — просит Инга. — Повнимательней, пожалуйста.
— Инспекционспостенконтролле.
По дороге едет черный «оппель». За ним в нескольких метрах — мотоцикл с двумя автоматчиками.