Из паровоза появляется эстонец, тут же бросается к противоположным дверям. Поздно. Через сквозные двери паровоза видны пути. По ним, спотыкаясь, схватившись за бок, бежит полицай. Он останавливается, стреляет в воздух, опять бежит.
— Партизаны! Партизаны! — пронзительно кричит он.
Лазарев и часовой стоят на вышке, оба смотрят в сторону выстрелов.
С вышки видно, как от водокачки по путям бежит полицай.
— Давай сирену, — кричит часовой Лазареву и кидается к пулемету. Он разворачивает дуло в сторону паровоза.
Лазарев сует руку в карман и в момент, когда часовой поворачивается к нему спиной, бьет его ножом в спину.
Часовой хрипит, грузно оседает на настил. Его глаза с тоскливой предсмертной ненавистью смотрят на Лазарева.
— Су-ука-а! — хрипит часовой. Его голова свешивается набок.
Лазарев отталкивает его ногой от пулемета, разворачивает ствол.
Через спину Лазарева и пулемет на вышке виден бегущий полицай, бегущий ему навстречу патруль.
Лазарев оттягивает затвор, дает короткую очередь.
Полицай подпрыгивает на ходу и всем телом падает на опоясывающую станцию колючую проволоку.
На проволоку навешаны консервные банки с камнями.
Звенят, трещат подвешенные к проволоке банки с камнями.
Над станцией начинает выть сирена. Тревога.
Лошадь вязнет в глубоком снегу. Партизаны на руках вытаскивают телегу с досками. К заброшенной железнодорожной ветке пробивается колонна саней. Партизаны, утопая в снегу, тащат к полотну деревянные настилы.
Вдоль пути идет Локотков. Он без шапки, весь в снегу.
— Чепырев, — хрипло кричит он. — Еще настилы давай! Коровы по воздуху не летают, у них крыльев нету.
— Господи, Иван Егорыч, — весело отзывается увязший в снегу Чепырев. — Были б коровы, я их на руках отнесу.
Петушков сидит на подводе, прутом постукивает по голенищу сапога.
Двое партизан с трудом тащат тяжелый настил. На усталых потных лицах одно и то же выражение томительного напряжения, ожидания. Они проваливаются в снег, пытаются подняться, не выпуская из рук край настила.
Петушков поднимается, подходит к партизанам, одной рукой подхватывает настил, помогает тащить его к полотну.
Лазарев разворачивает пулемет, бьет — длинная очередь.
Пули бьют по дверям и окнам казармы, настигают мечущихся по двору немцев, не дают им возможности выйти из дверей. В дверях давка, на пороге лежат убитые.
Немец сапогом выбивает окно, пытается выпрыгнуть. Очередь прошивает его, он повисает на подоконнике, потом падает вниз.
Пылает цистерна. Из-за пылающей цистерны, из дыма выныривает паровоз, идет. Один из эстонцев соскакивает на ходу, бежит.
Буфера паровоза тяжело грохают.
Руки эстонца сцепляют вагоны.
Лицо стреляющего Лазарева. Голова трясется в такт выстрелам. Пулемет грохочет, выплевывает стреляные гильзы.
Пулемет бьет через крыши вагонов-теплушек по казарме, по станционным воротам, отсекая немцев, пытающихся приблизиться к поезду. Падают немцы под огнем лазаревского пулемета. Живые бегут назад.
Эстонец, закрепив сцепление, бежит к паровозу.
Колеса паровоза пробуксовывают на месте.
Дергается сцепка между вагонами.
Состав начинает медленно ползти.
Лазарев разворачивает пулемет.
Пули бьют по бочкам с бензином, стоящим на платформе. Яростное пламя взметнулось над бочками.
Горящие платформы перекрывают немецким автоматчикам путь к эшелону. Горящий бензин течет по шпалам. И кажется, что горит земля.
Лицо Лазарева, перепачканное сажей, мокрое от пота. Он стреляет. Под вышкой, с которой он стрелял, медленно проходят вагоны.
Лазарев бросает приклад пулемета, ударом ноги распахивает дверцу пулеметного гнезда, начинает спускаться по лестнице. И вдруг застывает.
С отчаянием видит…
…вагон поезда, двигающийся к стрелке. Стрелку на путях, ведущую в тупик. Бегущих к стрелке немцев.
Лазарев поворачивается, бежит наверх, к пулемету. Пулеметная турель не дает Лазареву развернуть пулемет к стрелке. Он сбивает пулемет с турели. Садится на ступеньку и стреляет, уперев пулемет в край вышки.
Пули бьют по штабелям шпал, по снегу. Немцы падают. Только офицер в одном небрежно, наспех наброшенном на плечи кителе, потеряв фуражку, петляя по снегу, бежит к стрелке.
Стреляет Лазарев. С трудом ворочает тяжелым пулеметом.
Офицер добегает до стрелки и поднимает рычаг. Стрелка переведена.
Лицо Лазарева. Он стреляет.
Очередь прошивает немца. Он падает на рычаг стрелки. Под тяжестью немца медленно опускается рычаг.
Со щелчком переключается, становится в предыдущее положение рельс. В ту же секунду колеса вагона проскакивают стрелку.
Вагоны проплывают над стрелкой, над провисшим на рычаге стрелки немецким офицером. Мундир на офицере горит.
Стучат колеса мимо стрелки. Быстрее и быстрее.
Пули выбивают щепу из деревянной дверцы рядом с Лазаревым. Лазарев съеживается на ступеньке.
Падает, кувыркаясь, по лестнице, потом падает в снег, шипит, как раскаленный утюг, пулемет.
Лазарев, скорчившись, сползает по лестнице. Он видит… окутанный облаками пара паровоз, состав которого вырывается из узкой горловины станции и теперь уходит вдаль, набирая скорость.
Лазарев секунду стоит качаясь, потом тяжело бежит по рельсам. Пули опять попадают в него. Он бежит, уже смертельно раненный, на почти негнущихся ногах.
Перепачканное сажей лицо бегущего Лазарева закрывает экран.
Лазарев делает несколько последних шагов и падает вперед на камеру, открывая за собой охваченную огнем станцию, затянутую клубами дыма, и пустые, ускользающие вдаль рельсы и небо в мареве пожара.
Солнце. Весна. Яркие солнечные лучи отражаются в большой медной трубе. В грузовике везут инструменты военного духового оркестра. Беспрерывно летят самолеты. Идут танки, пушки, грузовики. Бесконечная колонна войск. «На Берлин. На Берлин». Обгоняя колонну, мчится «виллис» с офицерами. «Виллис» едет, разбрызгивая весенние лужи. Перед «виллисом», неловко развернувшись и перекрыв часть шоссе, стоит застрявший грузовик. Его колесо засело в воронке на дороге, несколько солдат суетятся вокруг грузовика. Подкладывают под колесо доски и ветки.
— Растяпы! — кричит полковник, привстав на переднем сиденье. Полковник совсем молод и, очевидно, поэтому кричит больше чем нужно.
— Левее надо было брать… Кто старший?
Один из людей у грузовика оборачивается. Это Локотков. Худой, в выгоревшей гимнастерке, с помятыми капитанскими погонами. На груди у него ордена, медали.
— Елки-палки! — орет полковник. — Локотков, ты?
Он выпрыгивает из «виллиса», подбегает к Ивану Егорычу.
— Ну, что смотришь? Не признаешь? Большаков я, Гена Большаков, лейтенант!
— Не признаю, товарищ полковник.
— Ты нас в сорок первом под Галаховкой из окружения выводил… в августе…
— Многих выводил, товарищ полковник, — вежливо, даже как будто виновато говорит Локотков. — Всех не упомнишь.
— Ах, Иван Егорыч! Золото ты мое! — Полковник обнимает Локоткова, тискает его своими ручищами. — Я ж тебя всю войну вспоминал, искал… Дай поцелую!
Они обнялись. Потом полковник отступает на шаг, оглядывает Локоткова.
— А ты чего это только в капитанах?
— Не дослужился, значит, — улыбается Локотков. — Зато наша артиллерия по Берлину бьет. Я на это вполне согласный.
Медленно подъезжает «виллис» полковника.
— Товарищ полковник! Давайте, христа ради, опаздываем, — плачущим голосом кричит офицер из машины.
— Вот что, — говорит полковник. — Я про тебя маршалу напишу. Как ты нас выводил. Сколько народу спас…
— Товарищ полковник! — снова зовут из «виллиса».
Полковник бежит к машине.
Полковник садится.
— Напишу! Маршалу напишу! — кричит он, проезжая мимо Локоткова.
Иван Егорыч стоит на дороге. Смотрит вслед «виллису». Потом идет к своему грузовику, вокруг которого по-прежнему копошатся солдаты. Берется за кузов.
— А ну, давай, други-товарищи, — говорит он. — Раз-два, взяли! Еще раз! Е-еще взяли!
Мокрое от пота лицо Локоткова, который толкает грузовик:
— И-и-раз! И-и-взяли! И-и-и-разом! И-и-и-взяли!