Линд развел руками.
— Кто может знать?
Раймо Ранта, протирая очки, по обыкновению нарисовал самый пессимистический сценарий.
— Сейчас поднимется шумиха, заявления послов, выступления в Совбезе… США объявят бойкот состязаниям, к нам никто не приедет.
— Не каркай! И без тебя знаю, чем все может обернуться!
Дождавшись, пока Ярвинен выплеснет первое раздражение, Линд толстым пальцем нарисовал в воздухе вопросительный знак.
— Еще успеем дать новость в тираж?..
Ярвинен в раздумье схватился за подбородок. Молодые репортеры любили тайком передразнивать эту его привычку мять и трогать пальцами щеки, словно проверяя, хорошо ли он выбрит.
— Шведы искали свой пропавший самолет-разведчик, — вдруг произнес глуховатым голосом фотограф Саволайнен, до этого молчавший.
Линд и Ярвинен удивленно переглянулись.
— Их самолет потерял связь и пропал в этом районе над Балтикой два дня назад, 13 июня.
Словно купаясь в морском отсвете бирюзовой блузки, Лемпи захлопала белесыми ресницами.
— Матиас, а ты откуда все это знаешь? Мы про это не писали!
Саволайнен отложил пачку фотографий, которые перебирал, словно карты таро.
— Мне звонила Хильда Брук, журналистка из Стокгольма. Была у нас на практике в прошлом году.
— Да, помню! Такая, в штанах, с короткой стрижкой, — оживился Ярвинен.
— Фигурка — отпад, — себе под нос, но довольно внятно пробормотал Ранта. Лемпи скривила губки, выражая свой скепсис в отношении этого утверждения.
— Брат Хильды, инженер-радиотехник, работал на военном аэродроме, — продолжил Саволайнен. — В ночь на 13-е он вышел на смену, на другой день не вернулся домой. Вроде бы, они испытывали какое-то новое оборудование… Радиолокаторы или что-то в этом роде. Возможно, американские.
Повисла пауза, Ярвинен отчаянно чесал подбородок пятерней.
— Но Швеция — нейтральная страна! Ты думаешь, они пустили американцев на свой борт, чтобы слушать территорию Советов?
Матиас Саволайнен пожал плечами.
— Ничего я не думаю. Знаю только, что брат Хильды не вернулся домой. И шесть других радиотехников, штурман и пилот, тоже не вернулись к своим семьям.
Ярвинен набычился, уставясь в одну точку, — верный признак, что решение будет неожиданным, но окончательным и не подлежащим обсуждению.
— Вот что, Матиас, позвони этой Брук. Пусть приедет.
Линд оживился.
— Если сделать материал — будет бомба!
Ярвинен вздохнул.
— Дело рисковое, большая политика… Но мы постараемся что-то узнать. Запросим Москву через руководство Компартии… Только ничего не обещай.
Кивнув, Саволайнен взялся за фотографии, а Ярвинен повернулся к Линду.
— Дьявол побери, так где твой обзор воскресных ярмарок, который ты мне обещал еще во вторник?
Бум-бом, бум-бом. Дождь стучал по жестяному подоконнику, словно траурный барабан. За окном был виден шпиль древнего собора, площадь с торговыми навесами, мокрые кусты.
Девушка двадцати двух лет в зеленом джемпере, с рыжеватыми, коротко стриженными волосами, с бледными веснушками на щеках и переносице, говорила по телефону. Голос звучал устало и раздраженно.
— Я журналист, Хильда Брук. По поводу пропавшего самолета…
И снова ей отвечали формальной, ничего не значащей фразой. «Мы не занимаемся этим вопросом». Или: «У нас нет информации». А чаще всего: «Звоните в другое ведомство».
Эта уклончивость возвышалась над ней, словно глухая стена, бетонное цунами. Все, что прежде казалось понятным, «своим» — люди, город, любезные полицейские на улицах, деловитые чиновники в кабинетах и знакомые депутаты в Риксдаге, — вдруг обернулось страшной, ледяной, нечеловеческой машиной по производству бессмысленных фраз.
— Что значит «нет информации»? — кричала в отчаянии Хильда. — Я звонила везде, мне дали ваш номер!.. Мой отец был депутатом парламента!
— Нет, это не к нам.
— Но самолет не мог просто так исчезнуть! Вы должны сказать, что там произошло!..
И снова в трубке длинные гудки, и траурный дождь за окном — бум-бом-бум-бом…
Мать, растерянно озираясь, словно потерявшаяся девочка, зашла в комнату.
— Хильда, ты узнала, почему он полетел на этом самолете? Ведь он не летчик, он просто инженер… Он чинит рации в диспетчерской.
Они с матерью будто бы поменялись местами, пришел черед дочери заботится, опекать, решать проблемы. Хильда нахмурилась, возвысила голос.
— Мама, нельзя сдаваться! Я добьюсь, я все узнаю! Я пойду к премьер-министру!..
Потоптавшись в комнате, словно не найдя того, что искала, мать отрешенно повернулась к двери.
— Отец так любил Томаса… А теперь его нет на свете. Его больше нет…
Звук рыдания надрывает душу, но вдруг звонит телефон, и Хильда бросается к аппарату одним прыжком, как зверь к добыче, хватает трубку.
— Да, слушаю, Хильда Брук! Что?! Хельсинки? Саволайнен?..
У вдовы Брук глаза как дождевые капли — серые, прозрачные, с дрожащим в них отражением комнаты. Ей всего пятьдесят два, но у нее больное сердце, она едва оправилась после смерти мужа, известного политика и журналиста. Секундная вспышка надежды погасла, нет сил больше плакать, она вышла на кухню, машинально поставила пустой кофейник на плиту.
— Мне нужно быть с мамой, — слышится голос Хильды. — Ну хорошо, я с ней поговорю. Я постараюсь приехать…
Вдова Брук открыла холодильник. В голове рассеянно мелькали мысли: «Томас пьет кофе со сливками. Нужно пойти на рынок, взять хорошие сливки. И зелень, и немного козьего сыра. Магазинные продукты все же не те, в них мало вкуса, только красивая упаковка».
В ту же секунду она понимает: нет смысла идти на рынок за сливками. Томаса больше нет.
Степан Касьянович Шимко так и ходит в выцветшей гимнастерке, будто только вчера уволился в запас. Ему под семьдесят, на фронт не взяли, но всю войну в учебке старик готовил снайперов, и кое-кто из них прославился, попал в газеты.
— Спокойней, Лёша, мягче. Кисть не напрягай.
Говор у Шимко южнорусский, звучит в голосе ласковость днепровской ночи, будто видишь дивчат и хлопцев, идущих с гулянки пыльным проселком, слышишь запах дымка, что поднимается над костром, над крышами белых мазанок.
— Ты не спеши, примерься. Осознай. Тебе еще надо форму набрать…
Нестеров и сам понимал: задача, ему предстоящая, требует не столько техники и верности глаза — это, допустим, имеется, — но и морально-волевых, первейших в спорте качеств. В соревнованиях победителем выходит тот, кто не утратил самообладания и хладнокровно отработал цель. Впрочем, холодная голова требуется не только в спорте, — в любой жизненной ситуации. На той же войне.
Нестеров прищурил глаз, выровнял дыхание. Расслабил руку, привычно представляя пистолет продолжением пальцев, тяжелым и послушным сгустком нервов, крови, мышц.
Выстрелил, выбивая пять мишеней из пяти.
— Как в маслице вошли! — обрадовался тренер. — Вот так бы и на стрельбище…
Нестеров перезарядил обойму. На нем наушники, спортивная рубашка со значком спортивного клуба Армии, широкие брюки из тонкого габардина. Аня обшила, отгладила, модником отправила на улицу, не думая о том, что провоцирует интерес к хорошо одетому мужчине в посторонних девушках.
Вот и Нина Ромашкова перед тем, как открыть дверь в подвальный зал, где проходят тренировки по стрельбе, пальцами разгладила брови, одернула кофточку на могучей груди. Забежала, крикнула зычным голосом, огрубевшим от привычки отдавать спортивные команды.
— Товарищи, поднимайтесь в главный зал! Общее собрание команды!
Нина — метательница диска, крупная, плечистая, русоволосая. Веселая, как псковитянка Василиса из фильма «Александр Невский». Та сражалась в битве наравне с мужчинами, и Нина за словом в карман не полезет и за дело постоит. По вечерам с красной повязкой дружинницы патрулирует улицы; было дело, защитила подростка со скрипочкой от хулиганов, одна двоих балбесов притащила в отделение милиции.
Пока сдавали оружие, запирали зал, Нина успела обежать еще несколько комнат. Поднимаясь по лестнице, все оглядывалась на Нестерова, играя ямочками на щеках. Алексей подумал: «Вот какие чудеса творит твой, Анюта, габардин».
В большом спортивном зале собралось человек сорок. Тут в основном «армейцы», но есть ребята из «Динамо», «Спартака», других спортклубов. Сидят на скамейках, стоят у шведской стенки. Слушают молодого инструктора партхозактива. Тот, румяный, высокий, в полосатой рубашке, говорит хорошо поставленным голосом:
— Товарищи! Участие в Олимпийских играх — это не веселая прогулка, а громадная ответственность. Наша задача — не осрамиться перед капиталистами и доказать, на что способен советский массовый спорт!..
Ромашкова села на скамейку к девушкам, те подвинулись, давая ей место. Нина осторожно толкнула худенькую Машу Гороховскую, гимнастку.
— Это кто?
— Инструктор, из Горкома комсомола, Юрий Бовин, — отвечает Маша. — Говорят, холостой.
Обе тихонько прыскают о чем-то своем, девичьем, перешептываются.
Видно, что Бовин старается говорить доходчиво и просто, но получается немного свысока, будто воспитатель с детьми.
— За границей всё для вас будет внове. Вы впервые увидите жизнь в зарубежной стране. Эта жизнь вам может показаться сладкой. За яркой витриной не все разглядят кризис перепроизводства, оглупление трудовых масс, разложение нравов…
Мускулистый Ваня Удодов, тяжелоатлет, негромко шутит с места, подмигивая товарищам:
— О нравах можно подробнее!
Бовин хмурится, услыхав негромкие смешки.
— Товарищи, это серьезная тема! Не все еще готовы к встрече с порочным миром капитализма.
Гимнаст Грант Шагинян подает голос.
— А мы, товарищ инструктор, капитализма не боимся. Он ведь все равно одной ногой в могиле!..
Грант слова не скажет без шутки, любит повеселить народ; утверждает, что все смеются только из-за его армянского акцента, который действует на безусловные рефлексы смеха в гипоталамусе. Штангист Николай Саксонов, крепкий, приземистый, с бритой головой, негромко добавляет: